?

Log in

No account? Create an account

[sticky post]Заглавный пост
jarus88
2
Это я.
Древняя, покрытая пылью и глиной бээмпэшка, чихнув, заглохла, слегка качнувшись. Из люка выглянуло копченое лицо мехвода в обрамлении потерявшего всякий цвет шлемофона, и поблескивая зубами произнесло: "приехали" с длинным и замысловатым матерком в придачу.
Я спрыгнул с "брони" и в этот момент Вован, который был очень неплохим фтографом и пользовался не китайскими мыльницами, как все мы, а какой-то замудреной зеркалкой скомадовал - "Санёк, улыбочку. Фото на память!" Улыбаться не хотелось. Не хотелось вобще ничего - ни есть, ни пить, ни спать. Сил осталось только на то, чтобы изобразить некое подобие улыбки, да молча кивнуть, давай, мол, Вован, фотай меня, если тебе это зачем-нибудь надо.

Я родился в Советском Союзе. В 91 году, узнав о ликвидации СССР равнодушно  пожал плечами. Проблем хватало иных. За это равнодушие пришлось потом платить, и очень дорого, и очень долго. Теперь моя Родина называется Россия. Второй раз я ошибаться не буду.

В блоге запрещено все то, что запрещается законами РФ и правилами ЖЖ. Остальное  - на мое усмотрение.

29 апреля
jarus88
Я просыпаюсь, точнее – открываю глаза и, как некий боевой механизм-терминатор,  включаю работу мозга из режима «ночное бдение» в режим подготовки к действию, который можно условно назвать -  «вставай пришёл».
   Пора. Медленно поворачиваю голову справа налево, прислушиваясь и принюхиваясь к окружающей обстановке, а так же, анализирую попутно, все остальные органы чувств, имеющиеся и мнимые. Особенно, тщательно, прислушиваюсь к интуиции, которая бодрствует и бдит круглосуточно.
   Набираю полную грудь воздуха, задерживаю дыхание, крепко зажмуриваю глаза – это упражнение для тех, кому, вскоре,  предстоит находиться в полной темноте, помогает адаптировать зрение к ночному режиму.
   Резко выдохнув, встаю одним движением, не открывая глаз – это не имеет никакого значения, так как вокруг меня – кромешная темень.
Мне не нужны потягивания, потирания, почёсывания, позёвывания, замирание на месте с бессмысленным взглядом в одну точку, я готов к любому действию в доли секунды – как дикий зверь, которому не нужна разминка, разогрев или приведение себя в надлежащую форму – зверь в отличной форме всегда.
   Запах вокруг меня – тоже, звериный. Тяжелый, тягучий, напоминающий запах волчьей, или даже – медвежьей берлоги, перемешанный резкими вставками мокрого железа, продуктов сгорания пороха, влажной сыромятной кожи, прелого брезента и съеденных накануне,  консервов из армейского рациона. Разница со зверскими у окружающих запахов – в невыветренном за ночь, мощном аромате дешевого, крепкого табака и химией оружейного масла.
    Стою,  широко расставив ноги – в темноте очень легко потерять ориентировку и ни с того,  ни с сего, шлёпнуться плашмя с самыми непредсказуемыми последствиями.  Приседаю, нашариваю рукой холодный металл рядом с тёплым и сонным спальным местом, быстро раздающем окружающей тьме остатки моей сонной энергетики. Перехватываю скользкий металл поудобнее и , безошибочно определив направление, начинаю переставлять ноги, высоко задирая колени, очень аккуратно, ощупывая и пробуя ступнями темноту, пробираюсь к выходу из своей временной берлоги – армейской лагерной палатки, в которой ночует наша славная 531-я разведывательная группа специального назначения, третьей роты шестьсот девяносто первого отдельного разведбата времен Второй Чеченской. Группа в количестве одиннадцати срочников-солдат, половина из которых сейчас спит, разложив спальники на  земле, а другая половина сейчас бодрствует, охраняя периметр безопасности нашего импровизированного места бытия.
   Резким движением откидываю полог палатки, делаю шаг вперед и, сразу же – в сторону. Привычка. Хотя, большой необходимости в данный момент в этом нет, но – ноги и руки живут своей, самостоятельной жизнью и действую так, как их научил мудрый и много повидавший мозг.
   Напоминает шаг с обрыва, когда не ясно, что там будет внизу – острые клыки камней, толстый стог сена или обжигающий азот воды.
В данном случае – всё, более-менее, лояльно и комфортно, насколько это возможно – тишина и мягкий ночной ветерок.
    Я стою в центре поляны, примерно, сто на пятьдесят метров. Поляна эта – не что иное, как плоская вершина горы, точнее – высоты, а еще точнее – отметки 777,3  - предгорье Кавказа, район Веденского ущелья, группировка «Восток» на территории Чеченской республики.
    На дворе – апрель 2002 года. Как пишут в газетах – окончание активной фазы Второй чеченской кампании.
Наша группа в составе отдельного отряда армейского спецназа и пехотного прикрытия оседлала эту вершину месяц назад. Три БМП и три КАМАЗа доставили нас сюда из лагеря под Шали, где осталась основная часть нашего батальона по пыльным серпантинам полевых дорог с задачей контроля окружающей местности и обстановки.

   Надо сказать, что это была удачная идея нашего командования. Все местные дороги и тропы, так или иначе, могут контролироваться с этой высоты. В первую чеченскую здесь был , довольно, мощный блок-пост, вырыты окопы и капониры для техники, брустверы окопов обильно загажены толстым слоем хлама и помев, вперемешку с железнвми огрызками и кусками колючей проволоки, что создаёт доплнительные препятствия и добавляет в карму обороняющимся.
   С высоты хорошо просматривается окружающая местность – дороги, окрестные высоты, видно часть посёлка Ведено, бывшей вотчины Басаева, если посмотреть в бинокль, то в ясную погоду можно разглядеть Харачой и нависающие над ним горы в снежных шапках.
   Оседлав вершину господствующей высоты, наш отряд изрядно осложнил жизнь и деятельность местного районного  бандсообщества. Через пару дней после нашего прибытия вертушки доставили нам в помощь минометную батарею с рвущимся в бой молодым старшим лейтенантом, двумя контрактниками с постоянным перегаром и полутора десятками равнодушно-инертных срочников. Гиперактивный старлей в первый же день пребывания выпил изрядно со своими ординарцами-контрабасами и, как водится, открыл кинжальный огонь по близлежащему лесу, почему-то дымовыми минами. Напугав до изумления коров всех окрестных сёл дымящими железяками, старлей добился того, что к нам прикатили на древнем мотоцикле толстый глава самого близлежащего села, бывший советский мент-участковый в бесформенной , сине-красной фуражке без кокарды и сельский мулла в больших чёрных очках, с длинноватой белой бородой, в засаленном зелёном пиджаке и какой-то замысловатой чалме. Троица начала ругаться ещё на подъезде к охраняющему подъезд к вершине,  дозору, видимо, побаиваясь, что наш пулемётчик не будет вникать в тонкости кавказского гостевого этикета, а решит вопрос кардинально и по-солдатски.
     Гости были приняты заместителем комбата, который курировал наш отряд и находился с нами в лагере. Он внимательно выслушал гневные речи прибывших искать правду сельчан, посетовал на общий бардак в стране, в целом, и на войне – в частности, после чего заверил переговорщиков, что отныне миномёты будут стрелять только по врагам Российской Федерации, и – никуда иначе. После чего сообщил приезжим, что со дня на день ожидает подмоги в виде полка спецназа МВД и батальона ФСБ для наведения порядка и  полной зачистки окружающей местности, и предложил гостям подумать на досуге об организации достойной встречи прибывающих.
    Кавказцы передумали продолжать ругаться, срочно  засобирались домой и напоследок сообщили, что «шайтанов» у них в округе нет, всех вывели еще в Первую кампанию.
    Отряд начал работу. Ежедневно две-три группы «тралили» и прочесывали окружающие леса и высоты. Миномётчики, получив внушительный инструктаж, браво лупили по перекресткам троп, подозрительным местам и потенциальным целям, в основном – ночью или рано утром, днем – отсыпались и постоянно что-то готовили на чахлых, дымящих костерках.
    Охранение пехоты жило ещё проще: расставив свои древние «копейки» по периметру, бойцы экипажей целыми днями спали под своими машинами, вылезая три раза в день поесть и пострелять курева, которым были небогаты. Ночью они по переменке крутились в своих копеечных башнях, изредка оглядывая окрестности и два-три раза за ночь давая по короткой очереди по окружающим кустам из пулемёта. К слову – я ни разу не видел, чтобы кто-то из этих охранителей чистил свой пулемёт, или, хотя бы – протирал его от ржавчины.
     Среди пехоты ходила устойчивая легенда, что охраняя спецназ, можно расслабиться и забить на многие вещи, ибо спецназ свою охрану не доверяет никому и никогда, всегда бдит самостоятельно.
Это было недалеко от истины, но военный народ, зачастую, опускал вторую часть мудрости, которая гласила, что спецназовцы и спрашивают не так, как остальные, а более существенно и с практическим результатом.

23 февраля (постскриптум)
jarus88


Это Гриня - связист. Пытается качать связь.


Это наша ВПШГ (воздушная поисково-штурмовая группа, летаем в качестве награды.

23 февраля (окончание)
jarus88
В этот момент, откуда-то изнутри, из диких и жутких недр чечено-дагестанского предгорья раздался с пугающим подвыванием, металлизированный голос:
Ы-ы-ы-а-а-о, вытащите меня отсюда-а-а. Пожалуйста-а-а…
После слва «пожалуйста» вздрогнули все.
У меня шевельнулись под шерстяной камуфлированной шапкой корни коротких, военных волос.
Чеченцы-лесорубы синхронно присели, оглядываясь по сторонам с вытаращенными глазами.
Гриня уронил в жидкую грязь автомат и тут же, судорожно, принялся вытаскивать его, боясь поднять глаза на Андрюху и, судорожно вжав голову в плечи.
Андрюха первый сообразил, что это были за звуки и огромным прыжком сиганул прямо в тёмно-коричневую лужу, рывками двигая свое тело к остывшему грязному корпсу бээмпэшки.
Глубина ему была, выше колена, но Андрюха не замечая таких мелочей, в четыре скачка добрался до машины и постучал магазином автомата по броне.
- Механ, ты там чтоли? Живой? Вылазь оттуда быстро, дебил – сверху Андрюха добавил с десяток самых крепких и отборных матерков.
Чеченцы в удивлении переглянулись. Я показал им подбородком направление, в котором им следовало, как можно быстрее, убираться восвояси и они, учёные войной мужики, исчезли в моменте, споро подхватив застоявшихся лошадей и оставив после себя, лишь только, запах чужой и непонятной нам жизни. Мне было не до них совершенно, мой мозг пытался найти ассоциацию или, на худой конец – простой рецепт дальнейших своих действий, но ничего подходящего в голову не лезло, это напрягало и угнетало.
- Слышь, ты, блять тупая, живой, говорю? - Андрюха в нетерпении приплясывал в коричневой жиже, пытаясь сообразить – залезть на бээмпэшку или вернуться и руководить операцией с берега. Зря он, конечно же , так сделал, прыгнув в лужу не подумавши, хотя я его и понимал по человечески. Нервы – нервами, но, иметь на ночь в лесу, в феврале, мокрые ноги без возможности разжечь костер и обсушиться – м-м-мда. Это надо было быть военным мазохистом высшей пробы. Это надо было поставить на карту очень много – слишком дорого стоят ноги командира, даже безо всякой зимы.
- Я не могу вылезти, меня придавило ящиком. И мешками – сообщил всё тот же металлический голос. Я замерз и ног не чуствую. Спасите меня, пожалуйста, товарищ командир – бээмпэ пыталась давить на жалость.
Андрюха , как лось после купания, шумно рассекая волну, наконец-то вылез из негостеприимной лужи обратно и , глядя вверх, на появляющиеся звезды, выдохнул: «Живой…».
После чего , повернув голову, уставился на меня, ища во мне, как носителе нашей группной мудрости и знаний рецепт последней надежды для себя.
А я – что? А я – ничего. Я уже и так всё-превсё понял, без дальнейших объяснений. Я понял, что все предыдущие дела, происходящие вокруг меня и действия, предпринятые окружающими меня людьми были, лишь, необходимой прелюдией. К большой и вонючей заднице, в самый центр дыры которой, мы сейчас попали, и в которую я стремился попасть с тех пор, как пошёл служить.
Сдержанные возгласы, чавканье копыт, шорох полозьев, щёлканье повода – чеченцы уезжали восвояси и бойцы были тому сильно удивлены. Я равнодушно поднял руку в ответ на немой вопрос выглядывающего из-за дерева бойца-дозорного: «что же это делается, замок? Мы их – что, отпускаем, что ли?»
Я махнул грязноватой кистью руки: пусть уметеливают, всё, что можно, и мы, и они уже сделали. Вопросительное лицо снова исчезло за дерево. И теперь на поляне пошёл обратный отсчёт времени и стали действовать совсем другие законы и правила.
Вскоре, все лихие люди во всех окрестных лесах и деревнях узнают, что у кяфиров одинокая бээмпэ застряла в лесу с солдатом внутри, которого кяфиры будут выковыривать из аварийной и небоеспособной машины долго и упорно, а до тех пор, пока этого бестолкового кяфирского солдата не вытащат – будут сидеть возле лужи и никуда не уйдут. Новость эта станет известна любому ежу или ишаку в Ножай-Юртовском районе не более, чем через пару часов. А значит – нам принимать ночной бой, одновременно - вытаскивать балбеса-мехвода и потом – пытаться отбиться от окружающих нас бандюков, а если сильно повезет - отрываться от нападающих, убегая по раскисшим лесным сугробам, глубиной по пояс со скоростью двести метров в час под непрерывным обстрелом из всех видов стрелкового оружия и с меховдом на плечах.
Пашу-ротного с группой поддержки, когда они услышат звуки боя и ринутся на помощь, блокируют на ближайшем же повороте лесной дороги и раскрошат вхлам его немногочисленное войско. Пехота поддержки, в самом лучшем варианте сможет умотать на уцелевшей броне через деревню к своим, под Зандак. Таков был расклад и множества вариантов в нём не предусматривалось.
За чем пойдешь, то и найдешь – так гласила народная мудрость. Я отчетливо представил себе цинковый ящик, наполовину заполненный песком с куском чужой ноги внутри, тягучий шопеновский вой полутрезвого оркестра, мокрую, глинистую яму с табуретками на дне и, царапающую холодный металл, жену в чёрной косынке.
Посмертный орден дойти не успеет, скорее всего, мои три медали на подушечке будут выглядеть, довольно, скудновато. Не совсем понятно будет народу, провожающему любопытным взглядом процессию – за что я так убивался и зачем я попёрся в эту Ичкерию. За деньги, которых я не увижу?
Совсем загрустить и предаться унынию по полной программе мне не пришлось. Послышался негромкий, шипящий свист, точнее – сигнал, обозначавший всеобщий сбор, а так же продублированная негромким, но внушительным голосом, команда «Все ко мне».
Я понял, что Андрюха очнулся, встряхнулся, принял для себя однозначное решение и сейчас начнется экшн. Картина с собственными похоронами отложилась в дальнем отделе оперативной памяти, чтобы , при случае, возникнуть в обновленном виде и заиграть новыми и свежими красками, а пока, нужно было действовать.
Практически, в полной темноте, группа собралась возле пританцовывающего в хлюпающих ботинках, командира и, став полукругом, приготовилась получать ценные, военные указания.
- Та-а-ак – голос у Андрюхи заметно дрожал и подпрыгивал, а зубы подлязгивали – ситуация следующая. В бээмпэ находится механик-водитель, он жив и мы его будем вытаскивать.
Бойцы по очереди вздохнули.
- Противник неизвестного состава и количества планируется возле нас в самое ближайшее время, как и всегда. В этом - ничего нового. Наша задача – вытащить мехвода как можно скорее и убраться отсюда в направлении основных сил. При этом – не попасть в засаду и не принести её у себя на хвосте.
- Задача понятная, всем? Тогда , порядок работы – следующий. Машина стоит в луже , заполнена водой наполовину. Лужа большая и глубокая, лазить по ней смысла нет, все промокнем и не обсушимся. Мехвод говорит, что все люки, кроме переднего, мехводского и командирского – заблокированны изнутри, десантные двери – тоже. Сам он пошевелиться не может. Нырять и ползти в передние люки наощупь – бесполезно. Поэтому – будем осушать лужу. Прокопаем канаву перпендикулярно луже , вниз по склону, вода сольётся. Там небольшое расстояние, метровдвенадцать, под уклон. Глубина – от полуметра до метра, с увеличением.
Я шумно втянул в себя воздух. Голова заболела изо всех сил.
- Замок – в темноте Андрюха повернулся ко мне – сколько у нас малых сапёрных лопаток?
- Три – имущество группы я знал наизусть.
- По три человека копаем канаву, пока лужа не вытечет вся. Куда копать - я покажу. От копания освобождается - Андрюха сделал красивую театральную паузу – снайпер и связист.
- Я, есть, - дважды негромко отозвалась темнота.
- Викторыч – начинай. Ты же, вроде как, до армии экскаваторщиком был? – я коротко угукнул, со щемящей в груди тоской вспомнив довоенную пролетарскую юность профессионального землекопа.
- Вот, давай, размечай, показывай каждому его кусок канавы, и - вперед. Гриня, давай связь. Любой ценой. Хоть с кем, хоть с аэропортом Оренбурга. Понял? Надо – лезь на дерево, иди в гору, разматывай антену, делай что хочешь. Давай связь. Иначе – будешь изображать гонца с пакетом.
Гриня обреченно засопел носом и погрузился в карманы военно-связистской разгрузки, в надежде найти там что-то очень важное и недостающее для бесперебойной армейской связи.
- Пикин, бери ночник, ходи по периметру нашего расположения и наблюдай, задача – обнаружить духов раньше, чем они нас, понял? Обнаружишь – открывай огонь и начинай уходить на юго-восток, в гору, я присоединюсь и будем с тобой, вдвоём, уводить их от основной группы, побегаем по лесу.
- Есть – Коля был по алтайски немногословен.
- Вперед. Трое копают час, потом их меняют следующие, и так – пока не вытащим этого человека-амфибию. Курть только некопающим, не разговаривать, в случае начала боя – боевой порядок – обычный. Огонь не открывать до опасного приближения противника, действовать по обстановке.
Я положительно оценил полководчески-мелиоративную идею Евгенича. Ничего другого в такой ситуации придумать было, просто, невозможно. Другое дело – как это всё предстояло выполнить? В полной, кромешной тьме, без малейшего лучика света, тремя малыми сапёрными лопатками перекинуть огромное количество раскисшей глинистой грязи вперемешку с камнями и корнями деревьев, наощупь – задача была невыполнимой. Впрочем, как и большинство предыдущих полученных мною и группой, задач.
Но, с другой стороны – сейчас там, в ледяной, железной коробке замерзал солдат. Наш солдат, российский, из нашей же армии. Пусть и не очень толковый, но тёплый и живой, ценная боевая единица, защитник Родины, у которого была мама, а возможно даже – и папа. Которые, очень ждали своего сына домой. А наша группа теперь, в качестве той Родины не могла никак перерезать эту мечту родителей и самого солдата, это было бы верхом вселенской несправедливости и полным предательством. Теперь все, даже чеченцы окрестных сёл, знали, что он был жив и с ним разговаривали и сказать, что мы ушли, потому что мехвод был мёртвым – не получится. С третьей стороны – у нас было очень мало времени до тех пор, пока за нас не возьмутся всерьёз лихие люди из лихого леса и не начнут делать из нас , нафаршированную свинцом, шаурму.
Мы начали копать. Точнее – пытаться копать раскисшую глину вперемешку с камнями разных размеров и видов, обильно перевитую всевозможных сортов корнями деревьев и кустарников.
Я помню только первые три копка лопаткой. После них всё вокруг слилось в один тёмно-грязный, холодный и упругий комок с , изредко, проскакивающими из глаз искрами.
Руки заныли , минут через пять. Не то, что бы я был слабаком, но…
Наверно, организм заранее отреагировал на те каторжные мучения, которым я решил себя подвергнуть и заявил о своих намерениях с самого начала. Первая мозоль на моей руке лопнула, когда я глянул на светящийся циферблат своих командирских «Восточных» через тридцать минут. Я лизнул ее, сжал нижнюю губу зубами и загрызся дальше, в проклинаемый неподдатливый грунт горы. Камни, из которых больше, чем наполовину состояла почва, можно было вытаскивать руками, это давало некоторую передышку, но очень мешало тем, что руки покрывались толстым и липким слоем глинистой грязи, которая растиралась и размазывалась по черенку лопатки и усилия рук пропадали попусту, увеличивая, однако, силу трения грязного черенка об ладони. Горка на коленях моментально промокла и ледяными иглами ехидно напоминала о предстоящих в недалёком будущем, ревматизмах и артритах. Спина же – наоборот, разгорячённо-мокрая со страхом ожидала прекращения монотонных движений, чтобы тут же отозваться нечеловеческой усталостью мышц и предстоящим, опять же, впоследствии, радикулитом и спанделёзом.
Я копал уже на автомате, совершенно, машинально вонзая небольшое , острое лезвие вперед перед собой и слыша сбоку такое же хеканье, уханье, пощёлкивание лезвия о камешки и горячий шёпот жестокого мата, которым щедро покрывал всё пришедшее ему на ум, копающий рядом со мной, боец.
- Давай поменяю, замок – кто-то тронул меня за плечо.
- Га? – я очнулся и попытался увидеть перед собой , хоть что-нибудь.
- Ты кто?
- Лопату давай, иди кури, я Коваль Денис – в голосе чуствовалось сострадание и тоска.
- Помочь?
- А, не, давай, копай. Видишь – палка лежит вдоль, пощупай. Нашёл?
- Ага.
- Вот, вдоль неё и рой, глубина – лопатка целиком, можно глубже. Чем глубже – тем быстрее вода уйдёт. Давай – я, пошатываясь и приглядываясь к разноцветным точкам, обильно пляшущим перед глазами, выпрямился. В голове зашумело и загудело. Глотнув из фляжки ледянного чая, я тупо и бессмысленно привалился к ближайшему дереву и простоял так, обняв толстую ветку, до следующей замены.
Других заходов за лопатку я уже не помню. Всё было, как в бреду, в какой-то кошмарной и очень болезненной полуреальности. По моему, я копал, будучи без сознания. Кто-то подводил меня и вручал лопатку, сжав мои кисти рук, словно, не желающей брать букет цветов , женщине. Кто-то заботливо помогал подняться и вставлял в рот дымящуюся сигарету. Кто-то тыкал в зубы ледяным горлышком фляжки и приговаривал: «пей, давай».
Очнулся я боле-менее, когда в очередной раз с ненавистью ткнув перед собой лопаткой, я , вместо привичного «чвак» , услышал новый звук – «хлюп». Ткнул ещё раз – «хлюп», но уже помягче вошла лопатка. Потом я услышал еле-еле звучащее журчание. Я чуть не заплакал от счастья.
По канаве пошла вода. По крайней мере, я это слышал.
К тому времени за горой начала всходить луна и предметы вокруг, наконец-то, снова начали получать очертания. Глаза радовались, снова принимая крохотные признаки света и ошалело бегая по кругу.
Было пять часов тридцать две минуты, утра, двадцать третьего февраля две тысячи первого года.
Я стоял, привалившись боком к дереву и со страхом думал, что впереди предстоит ещё самое интересное и энергозатратное мероприятие – возвращение нас в лагерь. Ведь, по статистике (которая передавалсь, лишь, в устном её варианте, но не подлежала ни малейшему сомнению) бОльшая часть неудачных боестолкновений разведгрупп с боевиками – происходит, именно, на отходе, на возвращении, когда уже видны очертания своих окопов и слышится еле различимый запах дыма родных печек и костров.
Через некоторое время из ямы, бывшей совсем недавно лужей, послышалось копошение и сдавленный шепотом, мат. Что-то в этой чёртовой яме падало, легонько лязгало, постукивало, волоклось и шуршало – я стоял в оцепенении, опираясь на свой пулемёт и не в силах , даже, сделать шаг вперед или просто поднять руку. Мне было наплевать на всё и на всех, единственной моей заботой были собственные ладони с съехавшей кожей, плотно покрытые зашлифованной глинистой грязью. Они нестерпимо болели.
Наконец, из ямы показались три бесформенные фигуры, волоком, под мышки, тащущие четвертую – спасённого из железного плена, мехвода.
Луна уже полностью вылезла из-за гор, большая и красивая, и видимость тоже была – лучше и не надо. Но Андрюха, всё же, включил небольшой , командирский фонарик и навел микроскопический луч света на лицо мехвода.
- Без сознания, но живой – резюмировал Андрюха – давай, Викторыч, доставай энзэ, лекарство, будем спасоперацию проводить с реанимацией.
Я кое как добрёл до своего , лежащего на ветках придорожного кустарника, рюкзака. Порывшись в его мягких недрах, я выудил обычную армейскую флягу в зеленом чехле. Открутив крышку, вдохнул жгучий, густой аромат и попробовал содержимое, плотно прижав язык к горловине фляжки. Защипало и шибануло в нос медицински-хмельным, запретным и таким необходимым для бодрости, запахом. Я вернулся к лежащему на мокрой плащ-палатке мехводу.
- Лечи – съюморил Андрюха – только не переборщи, он еще с нами идти должен.
Я влил в разжатый рот мехвода несколько капель. Мехвод закашлялся и открыл широко глаза на серо-желтом от лунного света лице.
- Здравствуй, я – дядя доктор. Добрый доктор Айболит. Я – под деревом сидит – остатки моего сознания пытались шутить и не отправиться в очередное путешествие по тёмным мирам до окончания процесса лечения.
- Минздрав рекомендует, несколько глотков , исключительно – для здоровья – я коварно опрокинул горлышко фляжки в наивно открытый солдатский рот.
Мехвод на рефлексе мощно сглотнул. У него резко свело дыхание и вытаращились глаза, никак не ожидавшие такого эффекта. Он повёл головой в сторону, с шумом втянул в себя воздух, помолчал и вдруг, широко улыбнулся, обнажив два ряда желтых, давно нечищеных зубов, и прошипел сдавленно:
- А покурить дадите?
Я , быстро зажав ему нос, влил для страховки еще добрый глоток чистейшего медицинского спирта в несопротивляющегося мехвода. Он, наконец-то, расслабился и затрясся мелкой дрожью нервного отходняка, которая засвидетелствовала, что больной курс лечения и реабалитации успешно прошёл.
Так же, с шумом выдохнув, мехвод приподнялся на локте, вытянул по наполеоновски руку в направлении своей, стоящей на боку машине и со счастливой улыбкой на лице произнес:
- Там, ещё мой автомат где-то лежит. Его тоже надо достать, а то меня взводник убъёт.
И вопросительно взглянул на Андрюху. Андрюха заскрежетал зубами и произнес, полуобернувшись через плечо: «Автомат достаньте».
Что было потом?
Потом мы ползали по поляне, собирая своё шмотье – рюкзаки, разбросанные и закиданные комьями глины, спальники, старые ватные советские клубки ваты, обшитые зеленым, прелым авизентом, сырые и непригодные для спанья абсолютно, всякую мелочевку, в виде лопаток, котелков, консервных банок и запасных портянок в запаянных полиэтиленовых пакетах.
Остатки масхалатов, потерявших цвет и смысл посдирали, раскидав по окрестным кустам. Там же раскидали, как смогли , Паши-ротного собранный военный хлам для неудавшейся операции: разбитую укупорку из-под инженерных боеприпасов неведомых мне видов и свойств, бумажную упаковку от патронных пачек, несколько цинков из-под 23-х миллиметровых патронов, крышки от цинков с непонятным шифром всевозможных вариантов и сортов, какие-то футуристического вида зелёные и серые кронштейны и приспособления.
Собравшись кое-как, без завтрака, мокрые насквозь, грязные до невозможной степени описания наша группа выдвинулась медленно идущей цепочкой вверх по склону, куда Андрюха направил нас щедрой и твёрдой командирской рукой (в горах прав тот, кто находится выше). Липкий сверху и , совершенно, мокрый внизу снег был еще по зимнему глубок, и двести метров до поворота на лагерь мы ползли два часа, часто подскальзываясь и съезжая вниз, падая набок и сдирая нокти в тщетной попытке удержаться на пробитой скользкой тропинке. Мехвода тащили по очереди все, так как сам он идти не смог – что было с его ногами, мы определять не стали, полагая уместным быстрейшую его доставку до ближайшей медицины. Он лещал на самодельных группных носилках, точнее – на плащ-палатке с пришитыми по краям ремнями из парашютной ленты, которая врезалась в ладони и делала кисти рук совершенно нечуствительными.
Повернув вдоль по склону, идти стало немного полегче, тем более, что уже полностью рассвело и вскоре из-за гор должно было показаться солнце. До приваала, где по замыслу Андрюхи можно было остановиться и пожевать остатки сухого пайка или даже – аварийного рациона, мы ползли по скалистым сугробам еще три часа.
А что было потом?
А потом – я уже плохо помню. Я брёл на резерве, вскрытом неприкосновенном запасе сил организма, как в давнем фильме про тихие зори и убитых пятерых девчонок, так же, как и герой фильма – старшина Васков, конвоирующий пленных немцев в полубессознательном состоянии. Последнее отчётливое воспоминание – покачивающееся небо – голубое-голубое, мягкий, уплывающий гул двигателя, нестерпимая боль в ладошках с содранной наполовину кожей и сладкий, обволакивающий сон после полученной дозы промедола.
А потом?
Нет, сказки не состоялось, сказок на войне не бывает. Я не очнулся на белой простыне в тыловом госпитале и красивая медсестричка не предложила мне чашку с горячим бульоном.
Была очень простая, будничная и суровая повседневность.
Гриня, совершив какое-то электротехническое радиочудо, сумел на подыхающих батареях «Северка» связаться с какими-то военными в глубине страны, которые , вначале, не хотели общаться с ним в открытом эфире, так как были очень далеки от войны, от Чечни и от всех других проблем, но Гриня-таки смог их убедить направить информацию по линии дальше, не забить болт на нашу беду. Военные оказались сообразительными малыми, возможно – им было, просто, скучно и неведомыми простым людям путями вышли через десятую околицу на наших отрядных связистов, которые умудрились, не возбуждая верховное командование , проинформировать Пашу-ротного о постигшей нас беде.
Паша понял все с полуслова и сразу же организовал поисково-спасательную операцию. Вспомнив о проехавших накануне санях с лесорубами, Паша сложил два-плюс-два.
Он связался с оперативниками из «смежников», у которых проходил службу его друган по училищным временам и в дома чеченцев-лесорубов нагрянули гости дорогие с предложением, от которого нельзя было отказаться - придержать до лучших времен имеющуюся информацию об одинокой бээмпэшке в лесу. Возражений не последовало, так как со времён начала Первой чеченской прошло уже немало времени и «смежники» приобрели грмадный опыт общения с окружающей действительностью.
Получив заверения о том, что у него есть некоторое время, Паша-ротный рванул на всей оставшейся технике на помощь нашей группе, сообразив, что, раз стрельбы не было, то и вероятность её в самом ближайшем будущем, невысока.
Он встретил нас , бредущих по заснеженному лесному склону в паре километров от лагеря. Погрузив мехвода, который, немотря на изрядную проспитрованность, начал терять сознание, на пехотную «мотолыгу», Паша со своим замом отправил транспорт с покалеченными бойцами группы резким рывком в Зандак, где располагалась батальонная тактическая группа мотострелковой бригады и имелся какой-никакой медперсонал.
Нас с Андрюхой Паша никуда отправлять не стал, справедливо решив, что попав в теплые и добрые руки военных докторов, мы расслабимся и надолго потеряем военный тонус, так заботливо и методично взращиваемый Пашей в личном составе. Я, находясь в отключке, не почуствовал, как мне промыли ладошки перекисью, разбавленной в солдатском котелке и перебинтовали в два слоя кисти рук. Андрюха вкатил в мою ягодицу дозу какого-то экспериментального тоника, который перед задачей нам было предложено протестировать и составить его описание. Паша разрешил остаткам нашей группы спать не раздеваясь, и мы завалились в своей сырой и дымной палатке, не разжигая толком, костерок и не снимая мокрых ботинок. Это было непрофессионально и нехарактерно для нас с Андрюхой, но ничего поделать мы не могли – сил не было совершенно.
Через два часа обморочного сна Паша прибежал в палатку к нам сам, поднял пинками бойцов и яростным трением наших с Андрюхой лиц, объявив тревогу и сбор, одновременно.
В Зандаке был убит заместитель комбата той самой тактической группы пехоты с тремя контрабасами, какого-то рожна попёршимися двадцать третьего февраля в мятежное чеченское село.
Мы, плохо соображающие и трясущиеся, в волглых ботинках и мокрых горках, трясясь от холода и голода, кое-как покидав нехитрый скарб , закарабкались в ледяные кузова двух КАМЗов, и расселись по заледеневшим лавкам и понеслись решать вопросы, которые кто-то очень умело ставил, но никто не мог на них ответить, кроме нас.
Мы до самой темноты бродили по окрестностям деревни, нашли возле ручья два опустевших недавно блиндажа со всяким хламом, который второпях побросали их обитатели, доложили об этом пехотным начальникам. Нам было приказано убраться из района немедля, и по блиндажам и прилегающей территории леса начала лупить артиллерия и минометы., громко прощаясь с погибшим пехотным замкомбатом.
Шальным околком на излёте Фоке поцарапало щёку, Андрюха прижёг царапину зелёнкой и доложил о Фокином ранении в штаб операции. Оттуда сообщили о предстоящем представлении Фоки к награде за полученное в бою ранение и разрешили нам, наконец-то, эвакуироваться.
Солдаты, стоявшие в оцеплении села, смотрели на нас, выходящих из леса с немым ужасом в глазах, до того мы были не похожи на людей, даже по сравнению с ними - вечно чумазой и голодной пехотой.
А что было потом?
Потом, по возвращению в базовый лагерь отряда, на разборе задачи, Андрюхе объявили неполное служебное соответствие, за нарушение приказа командующего группировкой, халатность и потерю боевой техники. Снять это взыскание Андрюха смог только в следующей командировке, после тяжелого, суточного боя под Белгатоем, с двумя погибшими и кучей раненых с нашей стороны.
Мехвод был награждён медалью Жукова, мы столкнулись с ним в Моздоке, когда ожидали борт до дома. Медаль висела у него на груди, прямо на кармане бушлата. Нас мехвод не узнал, или – сделал вид, что не узнал.
Меня не наказали и не наградили никак.
Солдат группы представляли к медалям, Андрюха с Пашей-ротным исписали пачку бумаги, описывая реальные и мнимые заслуги и подвиги бойцов группы, но все наградные вернулись назад со стандартной формулировкой «нет оснований».
Личный состав группы собрался вместе, лишь через две недели – у двоих обнаружилась ангина, сломаный палец и ожог - всё это, однако, было не поводом для окончания нашей, персональной войны. Паша-ротный в качестве награды направил нашу группу на ВПШГ – воздушную поисково-штурмовую группу – высший вид поощрения для спецназа на Кавказе, покатушки-пострелушки на вертолёте, лихая пальба с неба и никакой ходьбы, ежедневный обед и сон в лагере, а не в мокром мартовском снегу. Это было единственное, что Паша смог для нас сделать.
Фока после дембеля попал таки, в места своей юношеской мечты, пырнув в пьяной разборке кого-то ножом в иркутском кабаке.
Коля Пикин стал профессиональным алтайским охотником.
Ильич потерялся в московских жизненных реалиях, никак не обозначая себя в медиа- или ином пространстве.
Паша-ротный попал туда, где ему и ему подобным было самое место изначально – во вновь созданную структуру специальных военных головорезов, где его очень по достоиству оценили и предоставили, наконец-то, более широкие возможности и полномочия.
Мою жену уволили с работы за то, что она плюнула начальнице в лицо, когда та заявила, что жена отправила меня в Чечню заработать ей на шубу. Год она сидела дома, в маленьком городке все всё знали и брать на работу скандалистку-жену военного никто не хотел.
Через пятнадцать лет я узнал, что, оказывается, это были «тучные двухтысячные», когда на всю страну бурным потоком лились деньги и было всеобщее благоденствие.
Двадцать третьего февраля, каждый год, у меня сильно болит голова. Не помогают ни таблетки, ни водка в любых количествах, ни какие другие рецепты и советы. Доктора не находят у меня никаких проблем и советуют съездить в лес, например, подышать свежим воздухом. Но свежий лесной воздух я активно не люблю, он мне никак не помогает, а - наоборот, будит неприятные и ненужные воспоминания.
Почему, именно, двадцать третьего – я не знаю, это длится, уже, семнадцать лет. Не двадцать четвертого – двадцать третьего.

23 февраля (часть следующая)
jarus88
Жизнь научила, а война закрепила умения и навыки очень быстро приходить в себя и адаптироваться в быстро меняющейся обстановке. Тот, кто не постиг это великое солдатское умение, навсегда остался растертым пеплом сгоревших трупов на улицах Грозного или органикой, усеявшей окрестные кусты вдоль аргунской трассы. Те же, кто остался жив, навсегда вбили в свой организм возможность моментальной адаптации и приноравливания к происходящим событиям. , стратегически преобразовав дарвиновскую теорию: «выживает сильнейший, который соображает и двигается быстрее и у кого сухие ноги и больше патронов».
Через полчаса наше войско более-менее пришло в норму, осмотрелось, посчиталось, проверило оружие и снаряжение и оказало себе вполне квалифицированную медицинскую самопомощь.
Не считая сгинувшего бээмпэшного мехвода, остальной личный состав группы был в относительном порядке. Один сломанный палец, который был тут же зашинован, забинтован и его обладатель получил в качестве бонуса половину ампулы дефицитного промедола. Две несомненные контузии, из которых одна была моя, поцарапанные лица-руки, один несильный ожог, на который Андрюща демонстративно предложил поссать, в качестве народного средства, а более – ничего существенного.
Самой серьёзной проблемой была поломка радиостанции – «большой коробочки» - которая умудрилась, находясь на груди связиста, получить удар выступающей железяки бээмпэшки и лопнуть корпусом. Это было основное средство связи на тот момент, да еще со смухлеванной программой связи на время нашего партизанского рейда, что придавало дполнительную кучу проблем в нашу ситуацию.
Запасной «коробочкой» - радиостанцией у Грини-связиста был «Северок- К», оан была вполне исправна, в наушниках периодически раздавалось шипение и потрескивание и даже – чьи-то голоса.
Послушав , минут десять, эфир, я узнал подробный прогноз погоды в аэропорту Оренбурга, включая ветер и температуру по эшелонам, почуствовал себя участником квеста каспийских рыбаков, которые безуспешно пытались пришвартовать свои шаланды с кефалью на седьмой причал в условиях пятибальной волны и мнение об этом процессе диспетчера порта, а так же множество другой информации, щедро изливаемой из чёрного теплого кругляша наушника.
Но связаться с Пашей-ротным, или с нашим базовым лагерем Грине не удавалось, несмотря на то, что Гриня был одним из лучших связистов командировки, не каким-нибудь срочником, а, вполне себе, специалистом, с техникумом связи за плечами.
Андрюха тоже не терял времени даром – недавно полученную на войсковые испытания радиостанцию «Арахис» он успел опробовать на всех видах и режимах связи и я , не без основания, стал опасаться, что ему уже ответит напрямую какой-нибудь большой и важный военноначальник, а может быть и сам Министр Обороны.
Но все наши потуги и усилия были успешно подавлены могучей и непобедимой машиной, именуемой «армейская связь» об которую сломалось немало военных дел и карьер.
Поняв, что на ближайшее время из новостей внешнего мира нам остается, лишь только, судьба паркующихся каспийских рыболовов, мы, коллегиально решили экономить ресурс аккумуляторов и качать связь более-менее системно, последние пять минут каждого часа, например.
Андрюха углубился в карту, Гриня верным Санчо Пансой остался возле него, а я начал решать задачи, коих возникло немало и были они, весьма, непросты.
Во-первых, я дал команду «всем обедать горячее». Наученный и вышколенный личный состав, разделенный на тройки, в сей же момент занялся одной из самых приятных армейских процедур - обедом. При этом , не прекращая наблюдать и оценивать обстановку на триста шестьдесят градусов вокруг и на пределе видимости.
В воздухе , слегка, потянуло несравненным, пряно-бархатным ароматом армейской тушёнки из последнего супер-новодела тыла российской армии – рациона ИРП (по непобедимой солдатской легенде этот рацион был изобретен и внедрен в войска женщиной, очень красивой и имеющей сына-срочника, ради которого и был замыслен и создан сей сухпай).
Чтобы разжечь бездымный и жаркий мини-костерок и приготовить в специальной кружке военный чай вперемешку с «гражданским» пакетиком заварки, консистенции «чай-купец» умелому бойцу третьего месяца командировки требовалось не более пятнадцати минут.
На весь обед всей группы отводилось не более получаса, так как небо уже снова стало темно-синим и по древней кавказской традиции, где-то через час, кто-то высоко в горах, большой и могучей рукой должен был выключить дневной рубильник и нажать кнопку «ночь». Луна при этом, прилагалась, лишь только, на вторую часть ночи, а в первую – можно было долго и безуспешно пытаться рассмотреть грязную и давно немытую кисть своей вытянутой руки.
Я обошёл по кругу все «тройки», на которые была поделена наша группа, постоял минуту-две, вглядываясь и внюхиваясь в окружающую обстановку, съел, пытаясь заглушить головную боль, очередную таблетку анальгина и пошёл докладывать Андрюхе о том, что группа сыта, здорова, собрана, снаряжена и готова к выполнению дальнейших задач.
Сам я есть не мог, так как, при малейшем посягательстве на еду, даже – мысленном, тошнота огромным, скользким комком начинала резко подниматься из желудка к горлу и мне приходилось довольствоваться полузамерзшим чаем из потерявшей форму и цвет полторашки, которую кто-то из бойцов заботливо подсунул мне в руки.
Подойдя к Андрюхе, который задумчиво смотрел на безмолвную радиостанцию, я уже собрался сообщить ему о порядке во вверенном ему подразделении и уже открыл было, рот, но Андрюха взглянул куда-то мимо меня, глаза его, вдруг, сделались большими и круглыми, в них засветился синий огонек и даже с расстояния в полтора метра было видно, как побежали по его жилам и артериям кубические дециметры адреналина. Он резким движением вскинул автомат, одновременно начиная двигаться вперед и вправо.
Я, не зная обстановки, но обладая мышечной, рефлекторной и нервной памятью предыдущих командировок, резко нырнул влево, большим пальцем правой кисти кинув предохранитель верного эрпэка до упора вниз.
«Не вижу – не стреляю» - это одно из многих правил войны в данном случае оказалось, как нельзя – кстати. Врагов в видимом секторе наблюдения не оказалось. По крайней мере – явных. Но….
Лучше бы это были враги.
На дороге, по которой мы так лихо, но безуспешно пытались промчаться, метрах в пятидесяти от нашей, ставшей могилой бравому водиле, лужи, стояли двое саней, запряженных мохнатыми от инея лошадями. Сани (или повозки – кто их разберет) были доверху навалены хворостом, который, возвышаясь огромным горбом, тем не менее – не падал и не рассыпался, повинуясь, видимо, не законам обычной физики, а своим, нам непонятным правилам. Рядом с санями, держа в руках поводья, стояли двое чеченцев, в невероятно старых и драных армейских бушлатах, бывших когда-то камуфлированными, а ныне – неопределенно-темного цвета, подпоясанными веревками и торчащим из многочисленных дырок подкладом. В качестве шапок у них выступали какие-то сложные сооружения, состоящие из шерсти, меха, обвязок и ремешков, которые не взялся бы классифицировать ни один конструктор одежды. Больше всего своим видом эти два мужика напоминали некрасовско-тургеньевских крестьян 19 века, как я их себе представлял на уроках литературы. Более того – у одного из них за импровизированным поясом даже виднелся топор. «Откуда , парнище? Ступай , себе, с Богом…» Что-то такое.
Прямо перед ними , широко расставив ноги и склонив голову, чуть вправо, глядя сквозь прорезь прицела автомата со спущенным предохранителем, стоял Фока. Автомат он держал на уровне глаз и медленно поводил им из стороны в сторону, наводя то на одного, то на другого лесоруба. Слева сзади саней, выглядывал Ильич с пулеметными сошками в руках. При его комплекции и здоровье стрелять из «Красавчика» с рук было занятием, вполне себе реальным и я бы не позавидовал тому, кто окажется у Ильича на линии огня. Справа из-за дерева тоже виднелся чей-то ствол, периодически появляясь и исчезая. Вобщем – захват и блокирование транспорта противника осуществился по всем правилам военной спецназовской науки.
Я коротко взглянул на Андрюху. Тот, ощетинившись и подобравшись, медленно двигался вперед, к саням. Гриня, быстро и ловко сунув шипящий Северок себе в разгрузку, синхронно с Андрюхой перемещался чуть вправо-влево, не давая потенциальному наблюдателю зафиксировать свое положение в пространстве. Стояла гнетущая тишина, все были при деле.
Я ещё раз взглянул Андрюху с немым вопросом. Тот кошачьим, грациозным движением, одновременно, головы и кисти левой руки на нашем хитром спецназовском немом наречии скомандовал мне, не отрывая взгляда от цели и не опуская автомата – «сюда давай по одному этих лесных братьев, да скажи остальным, чтобы усилили наблюдение и были готовы к бою». Корото кивнув в ответ, я плавно и неспеша подошёл к Фоке сзади и, не опуская ствола, произнес тихим, но очень убедительным голосом:
- Один – ко мне. Руки поднять. Резких движений не делать. Топоры, ножи, пилы – на землю.
И для подтверждения сказанного поднял вверх указательный палец левой руки. Чеченцы переглянулись и один из них, побородатее, потемнее лицом и пониже ростом, неспеша побрел ко мне, по пути огибая Фоку, стоящего боевым истуканом посреди дороги.
Подойдя ко мне, и остановившись на почтительном расстоянии, он плавно достал откуда-то из-под бушлата нож в ножнах, второй – покороче и без ножен – из рукава, оба ножа он аккуратно и медленно положил сбоку от себя на небольшой придорожный пенёк.
Сзади засопел рассерженным котом Андрюха. Низким и угрюмым голосом, похожим на замогильную речь киношного злодея он произнес:
- Я тут с парнем пообщаюсь, побеседую за жизнь, а ты Старый (так он меня называл при посторонних, кем бы они ни были) поговори со вторым, вдруг он чего интересного расскажет. Только – тихо и аккуратно, без вреда для здоровья.
Я ещё раз кивнул. На нашем жаргоне это могло обозначать и то, что после допроса отвечающего можно, например, убить выстрелом в голову из бесшумного оружия – вокруг будет тихо и умрет он здоровым. Или, к примеру, загнать ему нож в печень – результат такой же.
Стоящий рядом чеченец побледнел лицом, это было заметно даже в наступающих сумерках.
-Э, командыр, что хочешь – скажы, да? Мы местные, да, из Симсира, мирняк. Нас мэнт проверял, феесбе проверял, говорыл – в лес дрова ездить можно, да. Докумэнт нэту, дэрэвня всю жизнь живу, звони комендатур, да?
- Повернись лицом к лесу и правильно отвечай на вопросы – с негромкой тональностью разбуженного посреди зимы медведя, Андрюха начал диалог.
Я не стал ему мешать и, неспеша обойдя, смотрящего в синюю даль пленного, пошел к своему, назначенного мне военной судьбой, источнику информации.
Фока, держащий чеченца на прицеле, чуть повернув голову, но не выпуская его из виду, решил поднять градус дикуссии сразу же, на необходимую высоту и обозначить ключевые точки:
- Чё, валим духов? С глушняка или – шабером?
Фока, как нормальный иркутский гопник-жиган, мог своим приблатнённым базаром нагнать жути на кого угодно.
Я не спешил выкладывать козыря на стол.
- Подожди ты с шаберами, сначала надо узнать – что и кто почём тут на раёне – Фока удовлетворительно кивнул. Это было по понятиям и по военным правилам.
- Потом, если мужики разговаривать будут плохо – я их вам отдам, поработаете с живыми мишенями.
Фока ещё раз кивнул. Необходимая подготовка к допросу была успешно проведена.
- Посмотри, чего у него там , в санях есть, только осторожно, не переворачивай ничего – я подтолкнул Фоку в спину, а сам начал беседу.
- Э, уважаемый, топор вытащи, ножи и все острое – на землю положи, только – очень-очень медленно, если что – стреляю сразу в живот.
Чеченец согласно кивнул, вытащил топор и кинул его перед собой, вытащил из-за пазухи складной небольшой ножичек в чехле, с пояса, задрав бушлат, снял подобие кинжала, и медленно положил все это хозяйство на трухлявый ствол придорожной коряги. Затем приподнял руки до пояса и вопросительно взглянул на меня.
Смущал и вызывал подозрения его топор – не такой, не правильный, не характерный для этих краёв, с коротким, по русски, топорищем и таким же русским клинком, Но , я был армейским разведчиком, а не следователем уголовного розыска и топор оставил без разъяснения.
Вся наша дальнейшая беседа свелась к простейшему монологу, похожему, как две капли воды, на рассказ предыдущего оратора и на заученный за много военных лет, текст, универсальный для любой власти и обстановки. Дом, малые дети, нет войне, красные пришли – грабют, белые пришли – грабют, и бедный крестьянин уже в полной непонятке – кому и чего от него надо, он просто живет. Если бы наша связь работала и шла бы обычная операция, то запросить вышестоящий штаб и получить информацию на этих двух лесорубов было бы несложным делом. И мы бы не стали их даже расспрашивать, осмотрели бы сани, обыскали бы их самих, да и пусть себе катятся, нам лишнего не надо, им – тоже. Военный баланс надо соблюдать, поддерживать и без необходимости, не нарушать. Тем более – я не сомневался, что это обычный «мирняк» - жители, не участвующие явно в наших военизированных разборках. То, что они связные или возят в лес продукты, мелочёвку не критического характера – батарейки, медикаменты, спальники, одежду, инструмент – было понятно любому повару первой недели службы в Ханкале. Но это было, всего лишь, дополнительным условием и не позволяло нам беспредельничать на дорогах. В конце концов, ничего не стоило крестьянам превратиться в активных членов банд и мы бы получали дополнительные проблемы. А оно нам – зачем?
Фока, обошедший сани со свех сторон, ничего интересного не обнаружил, кроме аллюминиевого кожуха обтекателя от какой-то ракеты РСЗО, к удивлению – не помятого и имевшего правильную, конусообразную форму. На немой вопрос – «а где сама ракета?» чеченец так же молча пожал плечами – « нэ знаю, лэс шол, железка лежал, домой нада, хозяистыво дэлать буду».
Фока кинул бесполезную железяку обратно в сани, повесил автомат на плечо и уставился вопросительно на меня. Я , едва заметно пожал плечами.
Выходило так, что дровосеков надо было отпускать. Подойдя к Андрюхе и глянув на него, я вполне утвердился в данной мысли. Андрюхино лицо обмякло и потеряло стальное свечение. Автомат по походному висел на плече а предохранитель-переводчик был поднят. Подствольный гранатомет скучающим черным глазом с белой выпуклостью гранаты в центре выражал покой и умиротворение.
Понятно было и самому бестолковому, что информация о застрявшей в луже бээмпэшке и барахтающейся возле нее группе уйдет по тайным каналам в тот самый момент, когда сани с лесорубами подъедут к первому же дому села.
Понятно было , даже – мохномордому коню, равнодушно пережевывающему мороженую ветку придорожного кустарника, что группа на ночь глядя, сильно далеко от этого места не уйдет, организует засаду и будет ждать утра.
Любой амир самой мелкой бандёшки знал и понимал, что через несколько часов наступит двадцать третье февраля и у кяфиров (то есть – у нас) будет «стоп-колёса» и что помощь к группе так быстро не поспеет, имея необходимость продираться через массу дополнительных бюрократических препонов и барьеров.
Всё это понимали и мы и чеченские мужики, и мы понимали и они что наша беседа закончилась миром. Нас такой расклад не устраивал полностью, но принимать на себя дополнительные проблемы в виде двух трупов – это было уже перебором, даже для зимы двухтысячного года.
- Так – Андрюха начал подводить итоги – короче, валите отсюда быстрее.
Чеченцы синхронно выдохнули и кивнули головами.
- Поедете медленно, понятно?
Чеченцы опять кивнули.
- Приедете в село – никому ничего не говорить про нас, понятно? Если узнаю – наведу на село артиллерию.
Я поперхнулся и закашлялся, артиллерия на село – это был, пожалуй, перебор в стращании запоздалых лесорубов, что-то из области – «всем-превсем вам будет очень плохо».
Но ничем другим Андрюха напугать местных жителей, имевших перед глазами очень богатый и своеобразный опыт двух войн подряд, не мог.
- Старый, проводи гостей – Андрюха махнул в сторону дороги рукой и повернулся к Грине.

23 февраля (часть четвёртая)
jarus88

Ночь, отродясь и всегда, была моим любимым временем суток. Ночью мало кто из плохих персонажей  куда ходит. Ночью можно немного подремать и слегка согреться в теплой сырости самодельного спального места где-нибудь в палатке или даже в блиндаже. Ночью могут присниться разные дорогие тебе люди и можно без помех и вполне себе спокойно с ними поговорить. Ночью, ты – как правило – в засаде и никуда не передвигаешься с огромным весом на горбу. И сейчас перед моим взором предстала чернильно-ватная, тёплая и бессознательная ночь.
     Я догадывался, как выглядит на практике подрыв или попадание в тебя чего-нибудь, пулевого-осколочного. Сначала – мелькнет перед глазами алое полотнище и очень сильно ударит по ушам. Потом, заглушая все остальные чуства, в тебя вонзится раскаленный гвоздь и разольется кипяток боли, смешанный со страхом и тоской. Картинка поедет вбок и вниз, цвета потемнеют и нальются темно-бордовым,постепенно  звуки и боль начнут стихать, потом кипяток остынет и станет холодно.  А после этого,  ты легкий и свободный, полетишь по длинному и темному коридору:
«… мы видим белый свет, но ход все уже, уже, нагая смерть выходит на покос…»
      Где-то там,  у ворот, похожих на противоатомные двери ракетных шахт, тебя встретит апостол Пётр (или Павел, я все время забывал – кто там из них  должен быть) и направит твою полузагубленную неправославную душу прямиком в грозненский больничный комплекс образца декабря 94 года, где  находится так называемое Чистилище,  в самом эпичном его варианте, который так ярко и смачно описал Невзоров в своем безмузыкальном поделии.
       Других вариантов я себе не представлял – что мне делать в раю, например, в своем рваном, потерявшем свой изначально белый цвет,  масхалате, белёсой горке, солдатских кирзовых ботинках и эрпэка эс эн,  выпуска одна тысяча девятьсот семьдесят шестого года?  Местных постояльцев шокировать своим запахом и видом?  В ад, тоже, вроде, попадать было не за что, об этом нам перед отправкой в командировку рассказывал курирующий нашу бригаду, поп. Оставалось только одно – всё оставшееся до Второго пришествия время ползти под прицельным огнем чеченских ополченцев и даже – «белых колготок»,   по ледяной, глинистой жиже к хозблоку больницы в тщетной надежде затащить на второй этаж или даже на крышу видавший виды АГС с тремя «улитками» и прикрыть, наконец-то, бестолковых пехотных соседей слева, обречённо ползущих напролом, к главному входу.
     Такая перспектива, хоть и была проста, привычна и понятна, всётаки, удручала своей бессмысленной безысходностью. Я знал, что АГС не дотащат, его расчет накроет чеченская мина и собирался сообщить об этом апостолу Петру, чтобы он выбрал для меня персонально, что-нибудь другое -  первый летний штурм Бамута, например. Пётр неодобрительно посмотрел на меня , повертел совсем по дембельски, связку ключей на длинном кожаном ремешке, и, вдруг, отчетливо произнес, дохнув на меня густейшим и противнейшим табачным перегаром, короткое и ёмкое «Блять!».
     От неожиданности я попытался, было, вернуться в длинный и темный ход с белым светом на конце, где было боле-менее безопасно, но Пётр был шустрый не по годам. Одной рукой он ухватил меня за отворот горки, второй – щедро сыпанул в лицо какой-то ужасно мокрой и холодной гадости и произнес голосом, сильно хриплым и тихим: «Вставай, замок».
У меня сразу же жутко и с надрывом начала болеть голова. Раскалываться и разрываться, что уже само по себе было удивительным, так как я искренне считал, что у мертвых болеть не должно ничего.  По всем имеющимся разведпризнакам выходило, что в Чистилище мне еще рановато, поэтому пришлось приноравливаться к резко изменившейся обстановке.
      Я сделал над собой усилие и включил рефлексы. Лучше б, я этого не делал. Первым делом, рефлексы потребовали открыть глаза. Это оказалось довольно несложной задачей, хотя и не принесло ясности в картину окружающего мира. Но, по крайней мере, я увидел разницу между тьмой и светом. Затем, рефлексы попытались сфокусировать имеющуюся перед открытыми глазами, туманную и нецветную картинку. Центральным местом в картинке было человеческое лицо. Оно было, несомненно – мужским, но, врядли, принадлежало Петру или даже Павлу. Жаль, конечно же, что не пришлось поговорить с живым Апостолом, но, ничего не попишешь – не время, оказывается, ерундой заниматься, враг у ворот и всё такое…
     Лицо показалось мне знакомым. Я еще немного напряг рефлексы и получил вполне сносное изображение. Добавилось фокуса и цветности. Больше всего это изображение напоминало мне лицо моего подчиненного, рядового Фокина, или, по простому – Фоки.
         Фока был обычным иркутским гопарём-пэтэушником, у которого к восемнадцати годам сформировалась широкая и обычная для тех мест,  жизненная перспектива – попасть в  тюрьму или быть призванным в армию. Не сказать, что Фоке сильно фартануло с судьбой, но в тюрьму он не попал. Хотя, как-то раз, за вечерней банкой рыбных консервов он признался мне, что до самого дня призыва мечтал стать положенцем, смотрящим или даже – вором в законе. Но теперь жизненные обстоятельства в виде службы по призыву светлую детскую мечту загубили на корню, потому что, даже  в криминальном мире такие отморозки, как мы, в качестве добровольцев не котировались, а сразу использовались по прямому одноразовому  назначению.
        Постепенно картинка перед глазами фокусировалась и становилась объемней, контрастней  и реалистичней. Пока что, ничего необычного не наблюдалось. Лежал я в грязном-прегрязном сугробе, под раскидистыми лапами какого-то местного высокого и густого дерева, кусты и ветки грязно-неопределенного цвета, слегка обляпанные кусками снега, походили на рамку к траурному портрету.
      Фока держал меня за шиворот одной рукой и поливал из фляжки мое лицо холодным чаем. То ли от чая, попавшего за отворот свитра, то ли от жалости к самому себе, то ли еще от чего к головной боли присоединилась тягучая и мерзкая тошнота.
      Я поглядел на  Фоку и второй частью рефлексов помотал ему головой, отрицая необходимость приводить меня в чувство таким варварским способом. Фока, вышколенный месяцами войны, понял и в последний раз, потянув мой многострадальный шиворот, отступил, как художник, оглядывая получившееся произведение.
     Я встал. То есть, принял вертикальное положение. Голова заболела еще сильнее, тошнота подкатила к горлу предательским комком, но  - «ты же – коммунист» - и тошнота временно приглохла.
Третья часть рефлексов принялась за работу.

      Сначала она поискала глазами мой эрпэка эс эн. Как ни странно, он лежал рядом со мной и был вполне чист. Видимо, кроме условных рефлексов, существовали и уживались во мне ещё и безусловные, которые не дали бестолковому телу в момент отключки выпустить из рук оружие, а, наоборот – аккуратно уложили его рядом со мной.
         Вторым делом, рефлексы провели диагностику самого меня. Ноги и руки были целыми, острой боли не ощущалось, в штанах было сухо. Это радовало – переломов и лишних отверстий в туловище и конечностях не выявлялось, кишечник и мочевой функционировали штатно. Глаза тоже видели, хотя и не очень четко. Следов, вкуса  и запаха крови не наблюдалось и не ощущалось.  Состояние организма было оценено рефлексами, как удовлетворительное. Ну, а то, что у меня была контузия – в этом рефлексы и не сомневались изначально.
- Что там? – я выдавил из себя первую фразу и выжидающе уставился на Фоку.
- Да всё там нормально, замок – Фока выглядел, уж больно подозрительно спокойным и пофигистичным.
- Ильич репу себе раскарябал, Колёк палец поломал, не сильно, вроде, Дубрович башкой тоже, как и ты – треснулся, стоит – харчи мечет. Командир – в порядке, всё путем, Толян обжегся об выхлопную. Да, Гриня-радист станцию поломал.
       Фока перечислял беды и несчастья, свалившиеся на нашу группу с деловитостью колхозного счетовода, сообщающего председателю о постигших колхоз неурядицах.  Какая-то мысль мне не давала покоя.
- А, живы-то – все? – спросил я с надеждой.
- Да, почти – Фока был равнодушен напусканно и не к месту.
- Мехвод с брони только… - пауза была красноречивее слов. Фока мотнул головой вправо и вверх, что должно было означать только одно: несчастный мехвод таки, оправдал военные приметы и в полном соответствии с бортовым номером своего корыта сейчас несётся по длинному и узкому коридору навстречу белому свету.
Голова заболела еще сильнее. Одной рукой взявшись за ствол пулемета, а другой опираясь на Фокино плечо , я тихонько начал выбираться из зарослей.
       Картина передо мной предстала эпичнейшая. Верещагин, тот что написал «Апофеоз войны» был бы доволен натурой и , несомненно, сотворил бы новый шедевр, что-то наподобие – «Смерть разведгруппы в чеченских кустах».
       Центральное место в картине занял бы наш командир. Андрюха с фигурой скорбного ангела застыл на краю гигантской лужи.  В правой его руке грустно повесил нос верный ака с не менее верным спутником гэпэ-двадцать пятым и безотказным один-пээн-двадцать-девятым – прицельной приспособой, предвестника крутых коллиматоров. С помощью левой руки Андрюха по разведчески курил , периодически поднося кулак с зажатой внутрь сигаретой ко рту и выпуская дым себе в район живота.
Вся фигура Андрюхи выражала скорбь и уныние о своей загубленной армейской карьере и о превратностях злодейки-судьбы, которая, таки, достала Андрюху в самый разгар его реабилитации.
          Второй эпичной фигурой полотна выступила наша бывшая боевая колесница – несчастная и многострадальная бэха.
          Я много чего повидал в армии в целом и на войне в частности, но увиденное заставило меня на время забыть о своих болячках и очень сильно удивиться. Бээмпэ стояла вертикально боком. На левой гусенице. В гигантской буро-коричневой луже. Срез воды проходил почти по самой осевой линии машины. Двигатель не работал, но в чреве брони что-то потрескивало, побулькивало , пыхтело и жило своей тайоной механической жизнью. Командирский и мехводовский люки были под водой. Пушка убогой и абстрактной удочкой грустно склонила половинку башни к грязной воде в тщетной надежде на поклевку. С задранной вертикально вверх правой гусеницы срывались небольшие комки грязи и с тихими шлепками падали в лужу. Стояла звенящая скорбная тишина.
       Меня обратно начало тошнить. К тому же, Фокин холодный чай вымочил всю горловину свитра и постепенно опускал холодную сырость все ниже. Неравная и какая там еще дрожь начали процесс вибрации туловища, всё усиливая амплитуду.
- Как он так, Евгенич? Умудрился боком поехать – поинтересовался я у ангела-Андрюхи.
Тот, выпустив густую струю дыма и послав щелчком микробычок в проклятую лужу, доложил обстановку.
- Пошла дорога вверх и вправо, я водиле говорю – ты, мол, на пониже переключись, а обороты не сбавляй, он – ага, и дальше топит. Тут – лужа. Ее тут раньше ещё накатали лесовозы, потом – промыло, как следует, потом – со склонов воды набрало, вон, какое озеро. Ну, водила газанул еще сильнее, взял резко вправо и на пенек правой гусей наехал.
          Я увидел на верхнем краю лужи раскрошенный пень и картина точно и плавно легла на Андрюхин рассказ. Мехвод дал газу, чтобы проскочить в обход  по склону опасное место – берег огромной и глубокой лужи, но наехал на пень, который выполнил роль катапульты, выбросив нас с брони по окрестным кустам. Самой машине не хватило скорости для прыжка вперед и размера пенька для полного опрокидывания. И она встала «на колА» посреди лужи. Движок заглох, электрика закоротилась.
- А мехвод – что?  - я с тайной надеждой посмотрел на Андрюху.
 - Там – последовал лаконичный кивок подбородком.
         Я представил себе, как несчастный пацан давясь мерзкой ледяной жижей, пытается выкарабкаться из темного рычащего нутра и мне стало не по себе.
        Тошнота, наконец-то, сломила остатки моих внутренних сил и утренние продукты радостно и весело наперегонки помчались из меня наружу, я лишь, успел придать им мало-мальски, противоположное от лужи направление. Могила, как-никак.


23 февраля (часть третья)
jarus88
     Грациозным покачиванием и злодейским завыванием старинного курганского движкка наше бравое войско вкатилось по старой лесовозной дороге в утренний зимний чеченский лес. Пел мотор и компания наша спешила навстречу новым приключениям – так могла начинаться какая-нибудь веселая история про друзей путешественников. Но для меня веселого было совершенно немного.
    Я ехал и размышлял о сложившейся обстановке на нашем микроскопическом театре военных действий, о том, что ботинки до конца командировки не додюжат, а презренные тыловики жадны и злопамятны. О том, что в этом году мы с войной врядли закончим и о том, что спина уже как то предательски начинает поднывать, иной раз, на погоду.
    В голове странным образом умещались и прекрасно фунционировали одновременно предельно конкретные и точные образы окружающей местности, анализ обстановки, наличие мест для укрытия и ведения огня, потенциальные места для засады и размышления о несправедливости войныи общего устройства мира.
    О необходимости ограждения мятежной республики километрами колючки и сбросом в ее центр термоядерных бомб, числом поболее. Часть бомб надо было оставить для центра Москвы, это было одним из условий всеобщего блага. Так же,  хотелось курить или, на худой конец, получить подарок от своего, существующего где-то, ангела в виде пачки сигарет с фильтром, желательно – импортного производства.
Через тонкий синтетический «поджопник» ощущалась неприятная мелкая дрожь и вибрация, словно бээмпэшка чуствовала, что эта война для нее, уж, точно – будет последней. И заранее тренировалась в предсмертных судорогах.
   Я сидел сзади башни, по центру, озирая внимательным «спецназовским» взглядом пролетающие мимо густые кусты и , покрытые липким февральским снегом, деревья. Большого проку от этого не было,и  если бы мы наехали на фугас или снаряд, коих здесь было преогромное количество, мои погляделки никак никому и никак бы не помогли. Если бы нас решили засадить, то есть, мы попали бы в духовскую засаду, то превое, что случилось бы при этом – пара мерзко шипящих и свистящих реактивных гранат в оба борта бээмпэшки, пришлось бы  прыгать, куда получится и если получится. Затем – море, нет – океан смертельных и убойных стрел-очередей из самого разнообразного ассортимента российской и советской стрелковки. И – минимум шансов на продолжение функционирования, посмертный орден и, далее – как в песне: «..и будет карточка пылиться на полке пожелтевших книг…»
Но я все равно, по привычке, вел в уме несложный текст: «каменная гряда, дальность – двести, протяженность пятьдесят, завал из деревьев, юго-восток, триста, протяженность пятьдесят, кустарник у дороги, видимость пять-семь, протяженность сто….» Привычка – она великая штука.
   Слева от меня, ближе к инжектору, напоминающему мини-филиал Ада и извергающему черную копоть и жуткий звук, полулежа расположился Ильич, головной (или, как его еще называют – «легкий») пулеметчик. Очень своеобразная личность. Во-первых, он был москвич. Это само по себе было необычно для нашей структуры, комплектуемой , в подавляющей массе сибирской, малообразованной, но здоровой гопотой. Во-вторых, он попал в армию с пятого курса МГУ. По крайней мере, я читал это лично сам, в его  личном деле, когда в штат группы попал сей удивительный субъект. «Философский факультет московского государственного университета». Если бы у него в личном деле  было написано «марсианин», я удивлялся бы куда менее. Андрюха, же, отреагировал куда как проще:
 - Смотри, замок, чтобы этот философ  пулемет не развернул в какую – нибудь, другую сторону, куда ему его московские тараканы подскажут.
  Но, пока что, к Ильичу, или – сержанту Ильину, как правильно – никаких вопросов и претензий не было. Стрелял он как заместитель Бога по пулеметному делу, наставление по своему оружию, а так же все остальные наставления по стрелковому хозяйству группы  знал, возможно даже – лучше меня. Оружие всегда у него было чистым и смазанным, патроны – аккуратно протертыми и уложенными по уму,  одежда – тоже, всегда была максимально возможно чистой и зашитой. Рюкзак от таскал претяжеленный, никогда не ныл и не плакался на тяжелую судьбинушку, теплых мест не искал, с едой обращался умело и бережно.  С пацанами держался ровней, о своем московском происхождении отзывался с иронией и мне, повидавшему многое в армии, этот москвич-философ-чей-то-сынок вполне нравился и устраивал на текущий момент времени.
   Справа от Ильича сидел на каком-то брезентовом бээмпэшном комке развалился наш снайпер, алтаец Коля Пикин. «Весло» (или - винтовка СВД на военном жаргоне) в его руках казалась живой, некоей Валькирией в стрелковом варианте, кровожадно вынюхивающей и высматривающей добычу по всем ыслимым направлениям. Коля – а так его называли с карантина и до сего дня всей его почти уже двухгодичной службы – тоже был не от мира сего. Похож он был на небольшого, но очень крепкого и свирепого алтайского божка, который покровительствет охотникам и потенциальным снайперам в тех краях. Выточенное, словно из алтайского кедра лицо, глаза, с самого рождения прицелившиеся во всех мнимых и потенциальных врагов и во все стороны, руки, которые переставали шевелиться, как только был нужен точный выстрел и похожие на автобусные поручни, кривые, но сверхвыносливые ноги со ступней тридцать девятого проблемного размера. За всю командировку Коля произнес, едва ли, с десяток слов. Когда я в начале командировки посоветовал ему прилепить на приклад эсвэдэшки таблицу превышения, необходимую для снайперских расчетов, Коля взглянул на меня так, что я почуствовал себя ростовой мишенью номер восемь, утром , в понедельник на войсковом стрельбище. Но это была война и игры в гляделки тут не проходили, поэтому я предупредил Николая:
 - Смотри, промахнешься, когда надо будет попасть – башку сломаю. И шомпол в зад засуну. И домой отцу напишу.
   На что Коля согласно кивнул. И диспут о точной стрельбе на этом завершился. Коля промахиваться не умел. Ноги промачивать – тоже. Костер Коля мог развести, вероятно, даже силой мысли, в любую погоду и без сухих дров. Ножом он владел, как восточный факир, причем, нож он добыл сам, повергнув меня в изумление сообщением, что, дескать, ему на войну родственники этот нож передали. Каким это было сделано образом – я не представлял, но нож у него был действительно – знатный. С костянной рукояткой, острый, как опасная бритва, в кожано-деревянных ножнах, с одинаковой легкостью вспарывающий консервные банки и горло убитой на прошлом выходе козы.
Из-за Колиной головы покачивалась антена нашего группного «плеера десантников» - радиостанции с гордым именем эр-сто-пятьдесят-девять-с –приставкой-историк, которая, в свою очередь, была навьючена на бедолагу связиста, иркутского здоровячка Гриню.
        Броня завывала и качалась во все стороны, дорога становилась все менее наезженой, а все более – разбитой. Мехвод постепенно переходил на более низкие передачи, движение наше замедлялось, а риск стать красивой и героической приманкой – увеличивался.
       Наконец, мы встали. Я посмотрел вперед , за спины бойцов – что за нужда становиться посреди дороги большой и шумной мишенью?
Андрюха, задрав ухо шлемофона мехвода, что-то яростно, вполголоса, ему втолковывал, одновременно делая , едва заметные движения кистю правой руки: дескать, сначала – направо, потом – налево, потом – куда глаза глядят.
      Я оценил обстановку. В этом месте дорога раздваивалась, одна ветка – что поразбитее и погрязнее – уходила влево, вниз, и выглядела невозможной для безпроблемного проезда. Вторая – начинала подниматься по склону вверз, но, по крайней мере, более напоминала дорогу, пригодную для дальнейшей езды. Я пожал плечами. Куда тут не поедь – все равно, все дороги ведут в одно место – в большую и вонючую задницу. А, в какой точке карты эта задница, конкретно – какая, к лешему, разница. По мне – так я здесь бы и остановился, выполнил бы Пашину странную задачу, и вернулся бы с чистейшей душой и спокойнейшей совестью – гори оно все синим огнем и война все спишет.
      Но Андрюха думал иначе. Хлопнув по плечу мехвода, он обернувшись ко мне, показал большой и не очень чистый палец, что должно было обозначать – «все  идет, просто, здорово, погода – отличная, задача – легкая, дорога – длинная, мы едем-едем-едем, в далекие края, хорошие соеди, счастливые друзья. Вобщем, он был полон оптимизма и задора. А что ему еще оставалось?
    Бээмпэ рявкнула, словно, получив шпорами в самую сердцевину, качнулась, и потянула правее и вверх. Я посмотрел назад, где феерическим фонтаном вылетали комья грязи из-под натруженных гусениц, посмотрел по старинной армейской привычке на часы, отметив время, и снова занялся любимым делом – размышлениями о бренности всего сущего и об отсутствии справедливости в мироустройстве.
     Броня потихоньку кренилась, но продолжала уверенно карабкаться, проявляя недюжинную волю и тактическое умение преодолевать дорожные невзгоды. Придорожные кусты становились все гуще и тянули свои бело-зеленые лапы все ближе. Несколько раз на меня упали снежные плевки – комки с потревоженных вершин колючего чеченского кустарника.
Вид справа, слева и сзади стал абсолютно непривлекателен и уныл, просматривалась обстановка, не более, чем на десяток метров от обоих обочин. Это нравилось мне все меньше и меньше и я уже начал тянуться к Андрюхиному плечу, чтобы похлопать по нему и выразить свои сомнения в далнейшем движении без предварительной разведки маршрута, как вдруг, броня, словно, живая, резко  подпрыгнула и начала валиться на меня. Я с иумлением увидел перед собой какую-то зелено-грязную деталь корпуса, потом что-то твердое и тупое, как пишут в милицейских протоколах, проехало по моему лицу, и закончилось все это безобразие мощным снопом искр, белым фонтаном полетевшим из моих глаз. Звуков не было никаких, поэтому, в полнейшей тишине я подумал – Вот, же, ж…
     Потом настала ночь.

23 февраля
jarus88
(Часть вторая)

Часовой задумчиво – философски посмотрел мне вслед.
Отойдя на некоторое расстояние от палатки , я достал оранжевую коробочку из-под индивидуальной аптечки, которая по замыслу ее создателей должна была помочь советским солдатам победить в третьей мировой и не умереть раньше положенного времени от различных поражающих факторов, а пока в ней хранился мой небогатый запас табачного довольствия – половина пачки вонючей «питерской»  «Примы».  Табачный дым уже не мог (по идее) доноситься до чуствительных ноздрей Паши-ротного, и я с наслаждением закурил. В голове была совершеннейшая пустота. Никакой, даже самой завалящей мысли не было – одни рефлексы, условные и безусловные. Повинуясь их приказам, я добрел до некогда зеленой, а ныне – абсолютно неопределенного цвета, бээмпэшки – «копейки» с криво нарисованным номером на башне – 202. Подозреваю, что изначально, в лучшие времена номер был на корпусе и был он «200». Но ни один пехотный солдат или контрабас, не говоря уже о нас, верующих свято во всевозможные военные приметы, спецах, даже в пьяном бреду не поедет куда-либо на «броне» с номером «200». Вот, лучше – пешком пойдет, чем на двухсотом номере.
Однако же, и на этой, изначально несчастливой машине имелся свой механик-водитель, наводчик-оператор или кто там у пехоты водит их металлолом? Во всяком случае, из открытого люка мехвода торчала чья то голова, по цвету – совершенно созвучная цвету брони  - темно-буро-неопределенного. Шлем был, так же – просто темным и был сделан, скорее всего, одновременно с машиной – в середине семидесятых. После выпуска этот шлем попал в Группу войск, в ГДР, например. Потом этот шлем, вероятно, был направлен в Афган. После вывода его помотало по гарнизонам и базам хранения техники, пока военные пути не привели его в составе сводного отряда пехоты на дагестано-чеченскую границу.
Подойдя поближе, я позвал обладателя шлема нехитрым начальственным окриком «Э».
- Э, дружище, живой еще?
«Дружище» приподнял голову над люком и вопросительно уставился на меня закопченым и небритым лицом.
- Готов транспорт к бою и походу?
Обладатель раритетного шлема  равнодушно-вопросительно смотрел на меня. Жизнь приучила его не сразу пытаться отвечать на непонятные и заковыристые вопросы, а долго думать, ждать и размышлять над точностью формулировок ответа. Ибо, очень часто от таковых зависило его нехитрое и не очень могучее солдатское здоровье.
 - А, чо? – боец был предельно лаконичен.
- А, то – я в совершенстве владел правилами военного диалога, к тому же, я был сонный и , слегка, злой.
 - Скоро выезжаем – я повернулся и махнул рукой неопределенно-туда – в лес, на день. Готовность – тридцать минут. Машина исправна?
 Боец молча кивнул шлемом.
 - Наводчик-оператор – где?
 - А нету никого больше – солдат с задумчивым видом смотрел на мою тлеющую сигарету.
 - Оружие работает? Ну, пушка, там, пулемет? – Ситуация нравилась мне все меньше и меньше.
 - А не знаю. Я-то – механ, а оператора ранило два месяца назад, дак а другого-то и не дали.
 - Взводный заменился, а я с колонной на Ханкалу ушел, там завис, приехал – сразу к вам. Это теперь транспортная машина – он похлопал грязной пятерней по не менее грязной броне, произнеся понравившийся ему военный термин. Мне отчего-то сделалось совершенно тоскливо. Захотелось стукнуть эту деревенскую физиономию чем-нибудь крепким. Затем – не менее крепким – его командиров. Комбата, комбрига. И – далее, по нарастающей. Вплоть, до министра обороны. В душе я, конечно же, понимал, что солдат-шлемоносец не виноват ни в чём совершенно. Более того – он в самом скором времени должен разделить со мной все, так называемые, тяготы и лишения, которыми полна наша текущая жизнь. Но я ничего не мог с собой поделать. Тоска и злость  на неустроенность военной жизни залили мою голову широкой волной.  Стало понятно, что в очереной раз придется думать за себя и за того парня, за положивших на всё командиров и начальников, принимать очередные нестандартные и рискованные решения и быть готовым отвечать за несовершенные тобой проступки.
- Короче, воин, приказ таков – металл в моем голосе сравнялся с крепостью танковой брони.
- Старт – примерно, через полчаса. Плюс-минус. Проверь свою колымагу: масло, там, заправку на день, пулемет, хотя бы, чтоб работал. Я махну рукой – подъезжаешь во-он, к той яме, мы будем там стоять. Пожрать возьми и воды. Курева. Давай.
Окончив приготовление техники, я отправился к своей палатке. Стоявший часовой приподнял кисть руки, что на языке общения армейского спецназа означало: «ну, что, командир? Какие будут указания? Можно ли еще пацанам поспать немного, или – пусть подымаются?»
На том же самом языке, нехитрым жестом я ответил: «хорош дрыхнуть, всем подъем, собираемся-одеваемся-быстро кушаем-готовимся».
Народ в палатке был толковый и ученый, командировка была в самом разгаре, поэтому, подойдя к палатке я уловил запах разогреваемой тушенки и свежезакуреной «Примы». А это означало, что группа поднялась бодро, сержанты рулят грамотно, и в самом скором времени личный состав пятьсот тридцать превой разведгруппы специального назначения будет полностью готов к выполнению поставленных задач.
Я был сыт, покурен, одет, для полного комплекта оставалось накинуть на себя разгрузку, надеть на голову наушник с гарнитурой радиостанции, и вытащить рюкзак с нехитрым замкомандирским скарбом – коврик-каримат, пара пайков-рационов, полторашка воды, аптечка военная облегченная полумедицинская, основу которой составляла фляга с чистейшиим медицинским спиртом, две пары запасных носков в запаянном полиэтиленовом пакете.
Чтобы привести себя в полностью готовое состояние нужно было не более минуты.
Я остановился возле входа в палатку и чуть громче обычного произнес: « Собираемся. Выход через двадцать минут. На день. РПГ берем. Пулеметчики рюкзаки не берут. Паек один на троих. Связист проверь связь – доложи». Этой тирады вполне достаточно, чтобы более ни о чем не думать и ничего дополнительно не делать до самого отъезда – группа заточена и вышколена, обучена и слажена и действует с технологичностью подготовки к космическому старту.
Когда подходит Андрюха, мы уже собраны, сыты, снаряжены. Связист группы вполголоса уточняет что-то на своем тарабарском жаргоне со своими невидимыми собеседниками- корреспондентами. Бээмпэшка, натужно дымя синим, неспеша выкатывается на колею дороги.
 - Ну, что, орелики, готовы? К очередному подвигу?  - Андрюха оценивает состояние группы. Он опытный командир, и не менее опытный военный психолог, создать задел для успешного начала работы – его первая задача.
- Порядок работы  - следующий. Идем на броне. В район старой вырубки. Идем одни. По прибытию – занимаем оборону, наблюдаем, обедаем, возвращаемся. Всё.
Бойцы недоверчиво смотрят на Андрюху. Задача кажется им невероятно легкой. Где здесь подвох – им не понятно, но посвещать их в подробности стратегического замысла Паши-ротного Андрюха не торопится. Как говорит он сам, что если в плен кто-то из группы попадет, то хоть на ленты его разрежь – не знает боец больше, чем надо.
 - Вечером возвращаемся, потом – пять дней другие группы работают – мы караулим лагерь, а потом – на базу.
- Сязист, чего там?
- -Все в порядке, командир, связь качнули, ОДС – по расписанию, батареи заряжены, пояса – в норме.
- А вот и такси – к нам приблизилась бээмпэшка – Викторыч, чего там с броней?
Я глубоко вздыхаю.
- Да чего там, как всегда. Недостаток толко один – всё плохо. Механ есть, а оператора – нет. Оружие – считай, что нет. Броня древняя, исправность – условная, едет, пока не заглохнет. Радиостанция не работает.
Я пожимаю плечами, что тут, мол, еще говорить? Андрюха чешет лысину под зеленоватой шерстяной шапочкой.
 - Блин, если эта колымага заглохнет в лесу – плохо.
 - Чего плохого – я более оптимистичен. – Подорвем, скажем – на фугас наехали. Водила еще и медаль за этот металлолом получит. РПГ у нас неучтенные, я их еще на прошлом выходе списал.  Щас, мы еще из-за этого гроба голову ломать будем.
Андрюха недоверчиво косится на меня. План ему не нравится. Писать и объясняться, в случае чего – именно, ему. А как это выглядит фактически – Андрюха знает преотлично. За свою офицерскую карьеру он переписал неметное количество объяснительных и разных других бумаг.
- Или – позовем на помощь, пусть «мотолыгу» гонят, они вроде, поновее будут. Я даю возможный вариант спасения нашей репутации.
Андрюха, поджав губы, молчит.  Достает сигарету («Петра», блиин, какой же он богатый…), протягивает мне. Эх, настоящий командир Андрей Евгенич, чуствует людей, молодца! Уважил старика. Сигарету я бережно прячу в оранжевый портсигар – запас в дороге сгодится.
 - Если застрянем – помощи не будет. Завтра – помнишь какой день?
Я недоуменно гляжу на Андрюху. Какой же завтра может быть день? И что такого может случится в какой-то необычный день, что к нам на помощь не пойдет «мотолыга»? Паша-ротный пойдет на выручку своим, даже в эпицентр ядерного взрыва, уж его-то я знаю хорошо.
 - А завтра, Викторыч, чтоб ты помнил – двадцать третье февраля. И по группировке приказ – «Стоп-колеса». Так что, застревать и встревать нам не рекомендуется.
 - К машине – маршальским жестом Андрюха усаживает группу на вовремя подошедшую броню.
В полном недоумении я закарабкиваюсь на осклизлый корпус, занимаю свое законное место справа и сзади, опускаю в положение «для сидения» поджопник, автоматически заряжаю свой верный РПК, ставлю на предохранитель. В голове крутится мысль: «Двадцать третье февраля, праздник, ура, товарищи». Как же я мог забыть!
 Теперь стала понятной Пашино угощение и простота задачи. А я-то – хорош! Не сразу сообразил, в чем тут дело.
Пока я ошарашено размышлял над превратностями судьбы-злодейки, коварно загнавшую меня в угол, Андрюха не очень вежливо тыкает в шлемофон мехвода – «Трогай, мол, любезный».
Рявкнув и выпустив клуб сине-черного  вонючего облака, наш экипаж, подпрыгнув, начал движение по разбитой и заполненой жидкой грязью чеченской дороге, навстречу неизвестонсти.

23 февраля (хроники прошедшего времени)
jarus88
Часть первая.

   Задача была простой. Прожить еще один день. Один короткий февральской зимы день начала нового века новой России, и остаться при этом живым. По возможности – здоровым.
Начинался день не очень здорово. Утром Паша-ротный вызвал меня и Андрюху к себе в палатку. Вообще-то, это было не по правилам. Накануне, ночью, мы спустились с горы, точнее – безымянной отметки 998,7, по которой бродили и ползали на карачках пять суток, практически, без сна и отдыха, разыскивая, якобы, замеченную пролетавшими в этом районе днем ранее, вертолётчиками, пещеру. На гору спустился густейший туман, пещеру мы так и не нашли, время, отведенное для поиска, закончилось. Спустившись за полночь, кое как пожевав осточертевшего сухпая и даже не разуваясь, наша группа приступила к отдыху – точнее – завалилась спать, определив охрану и боевой расчет. И у нас были все основания полагать, что эта ночь, по крайней мере, и еще следующие пол дня – наши. В смысле -  можно будет разуться (потом когда-нибудь) и хоть немного поспать в тепловатой и дымной сырости палатки. Но - хочешь насмешить Бога – расскажи ему о своих планах. Так говорил Андрюха, а он был очень умным мужиком. Впрочем – обо всем по порядку.
   Сквозь дрёму полусна я услышал характерное чваканье шагов человека, идущего по снегогрязи – удивительнейшему чеченскому состоянию почвы -  неторопливых и спокойных, а это значит – не тревога, не срочно и подпрыгивать не нужно. А что нужно человеку ни свет, ни заря от нас? Что-нибудь, да нужно, просто так здесь человеки не ходят по утрам. Да, кстати, уже день или еще утро?  А какая теперь нахрен, разница?
    «Стой, три» - «Два» - обмен верификационными грамотами между нашим стражем-дневальным и прибывшим гонцом произошел мгновенно. «Чё?» - предельно лаконичный вопрос пришедшему. «Паша-ротный командира и замка вызывает» - не менее лаконичный и информационный ответ. Коротко и, по существу.  Рядом вздохнул Андрюха: «Скажи – идём уже».  И, далее – тяжкое кряхтение, сопение, ворочанье, бубнение про сырые ботинки, шуршание, позвякивание оружейного металла и тягучее нежелание выносить свое бренное туловище за пределы палатки, в синюю и сырую полутьму февральского рассвета. «Пошли, Викторыч» - с фатализмом обреченного гладиатора произносит Андрюха, безошибочно определяя момент, когда я собран и готов к движению.
     Забыл представиться и дать расклад – кто тут и что тут. Я – Викторович (отчество) - немолодой и потертый жизнью прапорщик российской армии восемнадцати неполных календарей и тридцати восьми неполных лет. Служил я на тот момент в одной из частей армейского спецназа, в должности заместителя командира разведгруппы специального назначения. В момент описываемых событий я находился в очередной командировке, на Северном Кавказе, где набрала полные обороты Вторая чеченская кампания. Был заместителем у своего группника – командира и моего начальника Андрюхи.  Андрюха – капитан, командир нашей славной пятьсот тридцать первой эргэспээн – разведгруппы спец назначения. Пятнадцатилетний капитан (есть такой термин в армии) – это про него. Когда-то, в прошлой мирной жизни военная судьба Андрюхи решила пойти поперёк борозды. За мнимые и реальные провинности его военная карьера встала в глухую оборону и теперь он отбывал своеобразную ссылку на Кавказ, по образцу Лермонтова и Ко, с невнятной перспективой выправить судьбу, посредством героических подвигов. Низшие чины и командиры очень ценили Андрюхин опыт, которого не имели сами, высокое начальство смотрело на Андрюху равнодушно.
     Все трудные и ответственные военные задачи складывались на Андрюхин офицерский горб с постоянством и регулярностью, от которой другой сбежал бы на гражданку под любым предлогом или запил бы беспробудно. Но Андрюха имел уже носорожью шкуру и безразмерной величины терпение, помноженное на огромный боевой опыт и недюжинную физическую силу, плюс- отсутствие семьи и крепкого «тыла» это помогало ему, как и положено, стойко переносить все тяготы и лишения воинской службы.
      Группа наша в тот момент выполняла боевые задачи по поиску бандформирований в юго-восточной части Ножай-Юртовского района Чечни, в составе сводного отряда из шести групп армейского спецназа и приданного подразделения пехоты – минометчиков с двумя «трубами», двух БМП с отделениями пехоты. Командовал всем этим образованием наш командир роты – «Паша-ротный», как его за глаза звали все – от солдат до комбата.
      Паша-ротный хлебнул полным стаканом, практически, сразу же после лейтенантского выпускного. В декабре 94-го юного лейтенанта уже дважды контузило и один раз поцарапало, когда его группа в составе сводного отряда спецназа пытался прорваться к грозненскому железнодорожному вокзалу и вывести оттуда командира погибающей сто тридцать первой Майкопской бригады. Потом были и горно-лесистая местность, и все те, известные впоследствии названия селений и ущелий Чечни, через которые Паша прошел и где воевал. Нюхнув человечины и почувствовав вкус крови, Паша превратился в этакого человека-войну, который жил от командировки до командировки, а в перерывах между ними готовился к этим командировкам. Служить под его началом было тяжело – Паша не признавал компромиссов и готов был водружать очередное Знамя Победы над любым бугорком или развалиной. «Война – работа спецназа» - Пашина любимая поговорка из Трофимовского песенного репертуара, и горе было тому, кто считал иначе. Людей он не любил, солдат считал пушечным мясом, необходимым для достижения полной и окончательной победы над врагами, но боевой опыт, честность и принципиальность, умение вести войну и воевать не числом, а умением, делали Пашу выдающимся полководцем батальонного уровня.
       Совершив несколько замысловатых движений туловищем мы с Андрюхой протиснулись сквозь коряги каркаса из местного кустарника – своеобразной арматуры нашей группной палатки и вывалились на свет божий.  Дневальный посмотрел на нас с немым сожалением, как смотрят на человека, открывшего дверь в стоматологический кабинет.
«Остаешься за старшего, народ пусть пока спит» – вполоборота головы сказал дневальному Андрюха. Дневальный и пулемет в его руках синхронно кивнули.
Мы молча потащили ноги через глинистую жижу, обильно перемешанную снегом к палатке ротного. Небо из темно-синего уже превратилось в сине-голубое. Это означало, что с закрытыми глазами мы находились в палатке часов пять – небывалая роскошь по военным временам!  Справа, у края дороги тёмно-зеленым корпусом с тонким хоботом 30 миллиметрового орудия маячила «бэха» прикрытия. Командирский люк был приоткрыт и оттуда поднимался табачный дымок. За кормой бэхи боец в неопределенного цвета бушлате и каске, в которую намертво вросла зимняя солдатская шапка, грел на спиртовом таганке банку с вкусно пахнущей тушенкой.
Слева, между двумя «мотолыгами» находилась палатка ротного. Там же стояли две «трубы» - 120 миллиметровых миномета, обложенные с трех сторон ящиками с минами. Достаточно было одного выстрела из РПГ, чтобы весь наш импровизированный лагерь моментально переместился бы в какое-нибудь Чистилище, или даже – в Ад, но все делали вид, что так и должно быть.
       В воздухе стоял туман (или облака – хрен их разберет), пахло дизелем и холодным оружейным железом, дымом разгоравшегося костерка, тушенкой, сгоревшим порохом из минометных стволов, незнакомыми запахами чужого леса.
Возле палатки нас привычно окликнул часовой - «Стой, три», «Два» - меланхолично отвечаю я. Часовой прекрасно видит, что идут свои, но за не спрошенный хоть у кого пароль ему очень серьезно может достаться от Паши-ротного. У меня плохая память на числа, я не всегда запоминаю назначенный на сутки пароль и переживаю, что когда-нибудь меня пристрелит ночью особо бдительный часовой.
     «Разрешите?» - Андрюха формален, но напорист, как бык – последний звук произносится, когда Андрюха уже полностью находится в палатке Паши ротного. Я протискиваюсь молча.
- Конечно же, Андрей Евгеньевич, заходи.
Мне Паша просто кивнул. По его мнению, я еще не достиг того уровня боевого мастерства, который позволяет считать меня ценной боевой единицей, а значит – приветствовать меня вслух.
- Чай будете? – Паша суров, но справедлив. В огромном, медном трофейном чайнике кипящая темно-коричневая субстанция, кружки не по-армейски чисты, сахар – от души в банке из-под гранатных запалов, сгущенка – открыта банка (а не тюбики из сухпайка), как и положено толковому командиру, Паша хлебосолен и богат.
       Сам он восседал на камазовской сидушке, которую возил с собой (при наличии техники, разумеется) на все задачи, вместе с чайником. Справа от него, на гвозде, висел новенький акээм, ухоженный и лощеный, приведенный к точному бою, оснащенный оптикой и, видимо, бывшим, лучшим автоматом всех окрестностей, на тот момент времени.
Под автоматом, на импровизированном стеллаже из минного ящика лежали в строгом и идеальном армейском порядке: - разгрузка («сплавовская», сшитая по индивидуальному заказу за большие деньги), бинокль двенадцатикратный, бинокль ночной БН-3, радиостанция «Арахис», какой-то супер-мега-компас, неизвестной страны происхождения, навигатор «Гармин» (один-единственный на весь наш отдельный отряд спецназа). Нож и кобура с пистолетом находились на Паше неснимаемо, круглосуточно и повсеместно.
В углу похрапывал Пашин зам, капитан Егоров, бдящий всю прошедшую ночь. В другом углу поклевывал носом связист, со съехавшими на лицо, шипящими наушниками. Иногда он вздрагивал, открывал красные глаза, и вялым движением, зажимая клавишу тангенты, произносил: - «Изба», «Изба», я – «Бросок-11», как меня принимаешь, прием?
Произнеся необходимую фразу, связист снова закрывал глаза.
       В палатке было тепло от небольшой, раскаленной до красного свечения печки. Мы с Андрюхой налили по кружке крепчайшего, ароматного чаю, в который щедрою рукой определили по нескольку гигантских порций халявной командирской сгущенки, придвинули к себе по пачке сухпаечных галет, сделали по обжигающему глотку и, хлопая сонными глазами, вопросительно уставились на Пашу.
- Может, фаршику колбасного открыть, парни? Есть в закромах еще гражданские варианты, не стесняйтесь – Паша – сама вежливость и обаяние. Колбасный фарш просто так, без причины не открывают.
- Да, не, Паш, лучше – поспать бы, часов, так семь. Или – восемь. – Андрюха дипломатии не приемлет.
- Или – говори, что там такого случилось.
       Паша понял, что вступление окончено и можно переходить к делу. Коротким и точным движением он достал из-за пазухи свернутую и упакованную в полиэтилен карту, в два движения освободил ящик-стол, и расстелил на нем карту района.
- Так вот, пацаны. Сейчас поедите в лес.
Паша взял паузу. Посмотрел в угол на связиста. Потом - на лежащую перед собой карту.
- Необходимо прокатиться (Паша подчеркнул это важное для спецназа слово) в район старой вырубки. Задача – дневная, без ночёвки (вот он, козырь из рукава! Только тот, кто не спал в зимнем лесу пять предыдущих ночей, может оценить такой подарок – боевая задача без ночной засады, с возвращением и сном в ПВД. Да, Паша щедр, необыкновенно).
- Берете группу, двести вторую броню и катитесь вот этой дорогой вот сюда – в район старой вырубки – Пашин острозаточенный карандаш прокладывает, не касаясь поверхности карты наш предстоящий маршрут.
- Там вы изображаете непонятную активность, раскидаете укупорку из-под всяких непонятных инженерных приблуд (я в Ханкале специально у инженеров укупорки всякой редкой набрал, сам даже иной раз не могу припомнить – из-под чего она). Поедите. Пальнете туда-сюда, взорвете, чего полегче. Покопаете пару ямок. В общем – чтобы духи головы поломали – чего это бледнолицым тут надо было, чего они хотят и что задумали.
- А зачем это? – Андрюха смотрит недоверчиво. Таких задач ему за две войны еще не нарезали.
- И в чем подвох?
- Выполняются, одновременно, две задачи – Паша деловит.
- Во первых, на старую вырубку в этот квадрат местные, под видом заготовки дров, завозят продовольствие, которое идет потом в лес духам.  Я предлагал организовать там засаду, но штаб «добро» не дал – Паша чуть скривил губы. Штабных он недолюбливает.
- Поэтому изобразим активность и дадим понять, что мы про их возню знаем и держим под контролем – Андрюха ухмыльнулся. «Под контролем», как же, держим…
- Пока местные наладят новый канал, пока начнут таскать в другое место, и так далее, бандюки будут сидеть на голодном пайке, а то и начнут перемещение, чего нам и надобно.
- А во вторых – пока вы там будете отвлекать народ, пятьсот тридцатая и пятьсот тридцать третья группы проведут доразведку маршрута выдвижения в предстоящий район разведки. Вот здесь – Пашин карандаш описывает небольшой кружок.
- И, это – основная идея, ибо поступила оперативная информация – Паша многозначительно посмотрел на нас – и, возможно, будет хороший результ (для непонятливых – «результ» в ходе поисково-засадных действий ОО СпН – уничтоженные боевики, захваченное оружие, разведанные и подтвержденные места базирования бандгрупп).
 - Так что – давайте, готовность – тридцать – Паша с неудовольствием покосился на наши полные кружки – нет, сорок минут.
Я начал судорожно жевать, запихивая в себя гигантские куски галет, вливая в сухое крошево огромные глотки халявной сгущенки и размачивая это великолепие горячим и крепким чаем.
А все почему? А все потому, что поднимать группу и готовить ее к выполнению задачи – моя прямая обязанность.  Полководцы сейчас займутся стратегией – уточнением задачи, получением программы связи, морщением лбов над глобусом и тэ дэ. Наше же дело малое, но правое – враг будет разбит, победа будет за нами.
Доглотав чай, я выполз из палатки. На улице ничего не изменилось, разве стало еще светлее.
Тяжко вздохнув, и по традиции,  глянув на северо-восток (там мой дом, там семья) я побрел поднимать свою группу  и готовить ее к выполнению БЗ.


РГСпН в ходе выполнения задач жизнеобеспечения. Привет, пацаны...

(no subject)
jarus88
Старая-старая сказка.

Здравствуйте, уважаемые читатели!

Сегодня я расскажу вам правду сказку, точнее – перескажу одну очень удивительную и занимательную историю, которую мне в своё время поведал очень умный и информированный человек.
Вначале – в качестве пролога – небольшая цитатка из газеты «Коммерсант» от 28 марта 2004 года. Вот она:
«Элитные спецподразделения из России проходят уроки выживания в экстремальных африканских условиях
ПРИКЛЮЧЕНИЯ СПЕЦНАЗОВЦЕВ В САХАРЕ
Эти «стажеры» — российские офицеры элитных антитеррористических подразделений, типичные «люди без лица», которых нельзя называть по фамилии и которые уже на протяжении более пяти лет проходят интенсивную подготовку в неблагоприятных для человека климатических условиях. После джунглей Южной Америки, приполярных районов, гималайского высокогорья и необитаемого атолла в Тихом океане настала очередь испытания пустыней. Считается, что в мире существует только несколько спецподразделений, способных действовать на чужой, непривычной территории в любой точке земного шара. Несомненно, к таковым относятся британская элита из элит SAS и американская «Дельта». На них равняются и российские бойцы, которые принимают участие в цикле международных тренировок, впервые организованных в 1997-м под патронажем Совета безопасности России и польских государственных структур. Занятия проходят под руководством Яцека Палкевича, создателя первой европейской школы выживания.»
Это чтобы было понятно, что в каждой шутке есть доля шутки. Кто и на кого должен равняться – это корреспондент пошутил.
А теперь – сама история.
Эта операция советского армейского спецназа стоит особняком в рейтинге самых успешных и необычных операций всех специальных сил и служб всего мира. Просто, есть она – эта операция, а потом уже начинается сам рейтинг. Или – перечень. Или – еще что либо, неважно, вобщем.
В феврале 91 года началась военная операция США и союзников против Ирака, «Буря в пустыне».  В регион были стянуты огромные силы – морские, сухопутные, авиация, специальные силы всех участников Коалиции. Тогда же впервые были задействованы новейшие американские тактические малозаметные ударные самолеты F-117A «Найтхок» в количестве 42 штуки.
И, вот, в один из прекрасных дней воздушной операции американских ВВС один из F-117 упал во время выполнения боевого задания. Сам упал, или подбили – история об этом умалчивает. Немедленно были задействованы все возможные силы и средства для поиска самолета и спасения пилота.  Самолет упал в пустыне, а надо вам сказать, что в пустыне искать самолет довольно легко, особенно, если на тебя работает космическая спутниковая группировка, весь район полностью контролируется самолетами ДЛРО, непрерывно ведутся все виды разведки и наблюдения, поисково-спасательная служба имеет, практически, неограниченный ресурс и получает помощь от всех родов и видов войск.
Когда же первые группы спасателей прибыли к упавшему самолету, то они увидели некоторую странность: в самолете отсутствовали часть самых секретных электронных блоков, был аккуратно вырезан кусок обшивки, и у погибшего пилота отсутствовал летный шлем.
Стало понятно, что кто-то похитил узлы и детали, которые могли дать противнику самую важную и необходимую секретную информацию о новейшем самолете. Но кто это мог сделать? Иракские военнослужащие?
Немедленно в районе начались поисковые мероприятия. Район был полностью перекрыт и оцеплен. Значительной части армейской авиации была поставлена задача на поиск и уничтожение всего живого    любых объектов в районе. Были задействованы силы специальных операций США  и Великобритании, подразделения морской пехоты и воздушно-десантных войск Коалиции.
Все морские порты были под открытым и скрытым наблюдением, все пограничные пункты и переходы контролировались, а тайные тропы минировались, или на них организовывались засады.  Все суда в регионе под различными предлогами были тщательно досмотрены, в аэропортах спецслужбы немедленно докладывали в штаб операции о малейшем подозрении в отношении любых лиц или грузов. Безрезультатно.
Тогда американцы поняли, что это работа советского спецназа. Никому другому ничего подобного не удалось бы никогда. И, по линии контактов между военными, в духе «перестройки и гласности» американцы заявили: верните нам сволочи то, что вы у нас спёрли.
- А что, у вас что-то пропало? – отвечал советский Генштаб – ай-ай-ай, повнимательнее надо быть, когда в помещение заходишь боевые действия ведешь.
А Яцек Палкевич  - он  - да, водил когда-то группу туристов из СССР по пустыне Сахара. Он путешественник, великий Мастер своего дела. И туристы все были – как на подбор – рослые, сильные, экипированные, смелые и умелые.
А в конце 91 года в одной из центральных газет, на последних страницах появилась маленькая и скромная заметочка о том, что ряд советских военнослужащих награждены высокими правительственными наградами.
Но никому уже не было никакого дела до этих наград – в декабре история сделала новый поворот пошла по другой колее.
Я сказал тогда очень умному и информированному человеку, глядя ему прямо в глаза: - но ведь это же байка, не? Обычная армейская байка-прибаутка про лихих парней, легендарный спецназ и всётакое?
Человек усмехнулся, молча достал сигарету из пачки, закурил. Выпустил тугую струю голубого дыма и резюмировал: - конечно же байка. Помолчал опять. И добавил: - Знаешь, сколько денег потрачено, чтобы наши операции выглядели байками и небылицами?  - Сколько?  - Информационно-аналитическое обеспечение оперативных мероприятий – статья такая в бюджете любого ведомства имеется. И она совсем немаленькая, как ты понимаешь.
И я замолчал. А человек еще долго смотрел вдаль, улыбаясь сквозь прокуренные усы чему-то своему, хорошему.
Спокойной ночи вам, ребята!