Заглавный пост

2
Это я.
Древняя, покрытая пылью и глиной бээмпэшка, чихнув, заглохла, слегка качнувшись. Из люка выглянуло копченое лицо мехвода в обрамлении потерявшего всякий цвет шлемофона, и поблескивая зубами произнесло: "приехали" с длинным и замысловатым матерком в придачу.
Я спрыгнул с "брони" и в этот момент Вован, который был очень неплохим фтографом и пользовался не китайскими мыльницами, как все мы, а какой-то замудреной зеркалкой скомадовал - "Санёк, улыбочку. Фото на память!" Улыбаться не хотелось. Не хотелось вобще ничего - ни есть, ни пить, ни спать. Сил осталось только на то, чтобы изобразить некое подобие улыбки, да молча кивнуть, давай, мол, Вован, фотай меня, если тебе это зачем-нибудь надо.

Я родился в Советском Союзе. В 91 году, узнав о ликвидации СССР равнодушно  пожал плечами. Проблем хватало иных. За это равнодушие пришлось потом платить, и очень дорого, и очень долго. Теперь моя Родина называется Россия. Второй раз я ошибаться не буду.

В блоге запрещено все то, что запрещается законами РФ и правилами ЖЖ. Остальное  - на мое усмотрение.

Мой комментарий к записи «Iran Military Power 2019» от colonelcassad

Я тебе пишу о военной операции, а ты мне картинки про клоунов постишь.
Что можешь сказать по поводу вынесенной иранской ПВО и разъебаной евреями аэс?
Картинку покажешь?

Посмотреть обсуждение, содержащее этот комментарий

31 декабря

Снег бывает разный. 

Первый октябрьский – робкой крупой, словно стесняясь, сыпет вдоль ветра мелкими кучками на Покров, заставляя тоскливо вздыхать, глядя на недавние зелёные поляны и леса.

Ноябрьский влажный вал, вперемешку с ледяным дождём – облепляет тебя, как злой и тяжёлый паучий кокон из фильма про Чужого, не оставляя шансов обсушиться и согреться, замерзая на ночь уродливыми ледяными комьями. 

Разухабистая и щедрая январская метель – русское зимнее раздолье, холодное, богатое и беспощадное, способное очень быстро и качественно засыпать не только одинокого ямщика в степи, но и вполне себе, любой большой транспорт зелёного цвета со взводом бравых бойцов в кузове. 

Свирепый и коварный горный наст, он же - фирн, как истинный джигит и абрек, оставляющий ложное впечатление о прочности и надёжности природной фанеры, способный убить зараз  целую группу жителей равнины, зачем-то  покусившихся на вековую тишину горной тропы. Ты идёшь по нему, пробивая носком ботинка неглубокие ямки – ступени, прислуживаясь к дрожащим ногам и рвущемуся из груди сердцу. Хочется, лишь, одного – сделать этот путь покороче. Ты решаешь срезать угол совсем немного, чуть-чуть, вон там.  Но крепкий с виду снег, внезапно, предательски, разламывается, и, тогда тебе, ступившему на голубоватый, обветренный ковёр смерти останется лишь, одно – молча лететь вниз с забитым снежной кашей ртом, страшно мыча и пытаясь успеть попрощаться с мамой.

Collapse )

Мой комментарий к «"Объединенная Европа" 1920 года» от colonelcassad

Фины и поляки были бы частью России, всего лишь. Кому бы они там симпатизировали?
Война - это нарушение баланса, у нё всегда две стороны.
Если бы не было большевиков, то не было бы и Веймарской республики, социал-демократов, Липецка и Казани, коммунистов и "жыдов-политруков", Россия была бы в числе победителей и имела бы Англию, Францию и Америку в безусловных союзниках-победителях.
Кому из немцев пришла бы в голову мысль, отхватив в полный рост в Первой мировой начинать ещё раз то же самое?

Посмотреть обсуждение, содержащее этот комментарий

29 апреля (окончание)

  Время шестнадцать ноль-ноль.
На этой высотке я, кроме всего прочего, потерял существенную и почётную часть своей военной жизни, а именно – потенциальное награждение меня орденом. Не то, чтобы я точно потерял, но….
   А дело было так:  в один из рейдов наша группа наткнулась на брошенную боевиками базу. Точнее – несколько землянок среди густейших зарослей колючего чеченского кустарника. Обнаружилась она внезапно, несмотря на то, что эти места мы, доселе, облазили, довольно, плотно и проходили рядом с этим местом не раз. Накануне, ночью, как обычно, прошел дождь, и в свежем, влажном воздухе утра моя уголковая часть правого глаза успела заметить,  едва блеснувшее в траве, нечто. В лесу, на войне ничего так просто не блестит и не сверкает, а если и сверкает – то, не к добру. Вызванный на подмогу моему семикратному другу-биноклю, снайпер долго и очень внимательно разглядывал в свою оптику окружающую местность, думал, сопел, и, наконец, выдал заключение: «Консервная банка. Белая. Не ржавая». У Андрюхи сразу же, стала колом шерсть на загривке. Консервные банки во время поиска – один из разведпризнаков наличия противника в районе проведения спецмероприятий, это означает, что:
- здесь кто-то был
- возможно – он был не один
- он принёс с собой консервы
- либо, они были спрятаны здесь раньше, в тайнике
- он их съел
- он выбросил банки, не боясь быть обнаруженным
- либо – это дикие животные раскопали и разбросали тщательно спрятанные остатки чьего-то пиршества.
А выводы уже каждый мог делать сам – искать этого «кого-то» или списать всё на тупых кабанов, больших, наглых  и безответных, которые раскопали остатки тайной пирушки.
  Наша «мёртвая голова»неторопливым ползком по свежеполитому апрельским дождиком,  лесу подобралась к валяющейся банке. Это, кстати, могло быть и простой приманкой, боевики такие штуки проделывали нередко,  очень умеючи и с большой фантазией. Они отлично знали нашу тактику, и, в частности – чем можно приманить поближе к заложенному заряду,  глупых кяфирских  разведчиков.
    В округе обнаружилось еще масса всякого хлама – кучи тряпья, камуфлированного и обычного, обёртки от сникерсов-йогуртов-печенек, срубленные палки и посуда. Стало понятно, что здесь неподалёку , имеется или некогда имелась стоянка, где ели и спали. По ряду признаков мы определили «возраст» валяющегося мусора. Выходило так, что набросали его, уж, никак не позже месяца тому назад.
Предельно осторожно обойдя местность по кругу, мы, в итоге, обнаружили три норы - входа в землянки и пару шалашей. Группа подтянулась к нам, заняла оборону на внешний круг, а я и Тату, как два добрых археолога,  полезли досматривать жилищно-оборонительные достопримечательности.
   Почему партизаны решили покинуть этот лагерь, с первого впечатления было непонятно. Воронок от разрывов не было видно, стреляных гильз, обрывков бинтов, медикаментов – тоже. Получается, жили, себе, люди, не тужили, добра наживали как вдруг – подхватились, разбросали добро, превратив его в мусор и уметелили в неведомые дали, как цыганский табор из кинофильма – ушли в небо. Так, примерно, философствовал я, между делом, тщательно просеивая в своём разведчиском мозгу, поступающую видеоинформацию об объекте.
С шалашами и двумя землянками проблем не случилось – обычные духовские норы, печь, нары, хлам, посуда, мусор, вонища жуткая…
А вот, третья землянка…
По  неписанным, но, очень твёрдым правилам -  вначале Тату осматривал лаз или, вход в помещение, на предмет минирования. После чего, начинал заходить я. В качестве приманки – макета и для оценки общей обстановки внутри. Мой вход контролировал снайпер группы с некоторого удаления, готовый сразить любого, буде кто возникнет не по делу из дверей или ещё где-нибудь в округе. Заглянув в вонючую, сырую  тьму, я увидел сумрачный коридор посредине с полом из жердей, деревянные стеллажи по краям, а на стеллажах – мешки, банки и ящики с характерными ярлыками и этикетками. Продуктовый склад! Оба-на!  Это была масштабная удача и отличный бонус к службе. Правда, существующими приказами пользоваться трофейными продуктами запрещалось категорически, в любом виде и количестве, но – до Бога высоко, до начальства – далеко, до запретных продуктов - близко. А как применить в дело ящик приобретённой в лесу сгущёнки, к примеру, никого в нашем отряде учить не надо было.
    Я осмотрел подземный склад с порога, посветил фонариком по углам, и, не передвигая ног, позвал Тату. Дальше была его работа.
Тату вошёл, жмурясь, как кот перед охотой, привыкая к сумеркам землянки. Миноискатель поставил у порога, взял свежесорванную веточку и, как лесной лозоходец, пошёл искать в землянке всевозможные убойные сюрпризы. Я собрался было, на выход (вдвоём поиск СВУ не производят), но, в последний момент услышал слабый всхлип. Обернувшись, я увидел жутковатую картину: Тату правой рукой тянулся к стеллажу, на котором лежало несколько мешков, судя по этикеткам - с сахаром и мукой. В промежутке, между двумя мешками, куда тянул свою руку Тату, лежала яркая, как добрый и  мирный, довоенный  праздник, банка. Консервированная ветчина, датская, или немецкая. С соответствующей картинкой и ненашими буквами на глянцевом боку.
  Никакие внешние силы или внутренние убеждения не смогли бы, помешать любому российскому солдату,  схватить это бесценное богатство и сокровище, никакие командиры, наставления, приказы или примеры из жизни. Даже боевой опыт армейского сапёра, год отпахавшего на разминировании в Введенском районе Чечни, ничего не смог поделать с древним мужским желанием – поесть много вкусного мяса.
   Тату попался, как последний, пехотный лошара-боец, которому под куст на тропе кинули пачку сигарет, предварительно, прикопав пару ПМНок, уложенных на ТМ-62, которая, в свою очередь,  уютно устроилась на двух 122 мэмэ снарядах.
   Я его не осуждаю, нет. На подобные вещи попадался и, более тёртый и опытный народ, и – не раз и не два. Просто, как бы это сказать-то…обидно было бы, взлететь на воздух не в честном, контактном, ближнем  бою, а из-за обманки-приманки-наживки,  банки консервов, рассчитанных на кяфиров-лохопетов.
   Я очень плавно и аккуратно взял запястье Тату и сильно его сжал. От этого он вздрогнул, встрепенулся, мотнул головой. Успокаивающе шепнул – «Всё, всё, замок, извини, всё, я понял…». Плавно отодвинул от яркого соблазна руку.
  Конечно же, банка с ветчиной стояла на размыкателе. Конечно же, под стеллажом была прикреплена миномётная мина с желтым носом из пластида и взрывателем из УЗРГМ. Конечно же, к банке шли незаметные проводки. И, конечно же, Тату мне теперь, был должен одну жизнь. Впрочем, со счёта друг другу мы с ним  сбились уже давно.
   Разминировав продсклад и отдав его на ревизию трофейной команды в виде Андрюхи, мы с Тату пошли по периметру бывшего лагеря, в надежде обнаружить ещё что-нибудь такое, ценное. Результатами поисков взбодрённого хорошей порцией адреналина,  Тату стала пластиковая бочка, зарытая в землю и набитая зимними новенькими, капроновыми маскхалатами, типа «Берёзка», четыре ящика винтовочных патронов в заводской укупорке и тайник с самодельными фугасами, изготовленными из больших оцинкованных вёдер. Тату сказал мне, что за такую находку сапёрам положен орден, так как один такой фугас, обезвреженный или найденный, равняется одной невзорвавшейся единице техники. Я искренне пожелал ему скорейшего награждения и, желательно, не посмертно, в ответ на дружеское пожелание Тату вытащил из запазухи смятую тетрадку в синей обложке и,  с довольной улыбкой, вручил её мне.
- А это – твой орден, замок. В складе нашёл,  смотри, там чё есть-то.
У меня ёкнуло сердце. Я очень хорошо представлял, что могло быть в такой обычной, на вид,  тетрадке. Начал аккуратно  листать  - и, вот он, фарт разведчика!
  Фамилии. Списки кого-то (возможно, даже – едоков лесных консервов). Адреса – во Владикавказе, Назрани, Малгобеке, Грозном. Телефоны. Арабские иероглифы. Номера машин и непонятные мне цифры. Записи, типа «завтра Мага будет на телефоне» и прочая кладезь лесного партизанского  творчества и военной мудрости.
   Даже, если и половина этих каракулей окажется бредом или заманухой, оставшейся половины будет вполне достаточно, чтобы двадцать четвёртого октября выйти, печатая шаг,  из строя, громко сказать «Служу Отечеству!» и получить свой заслуженный серебряный крест на тёмно-красной ленте.
  Полиставший, в свою очередь,  тетрадь Андрюха, заметно повеселел, молча пожал мне руку и скомандовал связисту – «Комбата. Быстро».
На душе заметно посветлело. В голове заиграл марш, почему-то – «Прощание славянки».
   По такому случаю Шевелёв и А подогнали к партизанскому лагерю КАМАЗ и две бээмпэшки. Трофейную еду загрузили в кузов, сами мы расселись на броне и с громким треском и гудением напряжённых военных дизелей, весёлые и довольные, помчались на свою родную высотку. Позади хорошо ухнуло и, слегка, посыпало песком – КАМАЗ привез, без малого, полторы сотни килограмм тротила, пяток трофейных СВУ и найденный в начале эпопеи,  под палаткой связистов, снаряд. Всё это богатство, громким салютом провожало нас, как шайку Робин Гуда, возвращавшегося с добычей в Шервудский лес.
  На следующий день на высотку пожаловал комбат. Он, без особого интереса,  осмотрел трофейные фугасы, найденные Тату, остальной хлам, а, вот, тетрадку листал очень медленно и  задумчиво. Наверно, прикидывал – чего и сколько можно запросить для отряда за такой шикарный результат.

Collapse )

29 апреля (продолжение)

 Время – четырнадцать – ноль-ноль. Вот уже, полтора часа мы лежим по периметру поляны, обильно политые потом и облепленные проснувшимися и очень голодными местными мухами. На поляне тихо и безлюдно, все в окопах и ячейках, даже водители, которых припахал Шевелёв по боевому расписанию. Медик и дежурный связист – вот два не обороняющих наш лагерь человека, остальные – готовы открыть беспощадный и точный огонь из всех видов оружия по любой, появившейся не вовремя и не к месту, цели.
   А с двумя группами умчался на предельной скорости к месту падения самолёта через лес, напрямую. Вслед ему, только уже  по дороге, ринулась ещё одна группа на БМП, прихватив с собой, наиболее, резвый и исправный  КАМЗ. Весь остальной наличный состав занял круговую оборону и, в очередной раз,  приготовился к последнему и решительному бою, как ранее пелось в известном большевистском гимне.
   Шевелёв связался с соседями-миномётчиками и своей властью начальника нашего  импровизированного гарнизона объявил у них боевую тревогу. На невнятные возражения старлея – миномётчика, что, мол, он не сильно должен подчиняться посторонним,  Шевелев ответил коротко и очень доходчиво – «Расстреляю».  Старлей возражения снял, так как свято и безоговорочно принял в себя суровую окопную правду, гласившую – «Спецназ всегда прав и всегда доводит дело до конца». Вместо бесплодной дискуссии он отдал соответствующие распоряжения и миномётчики заползали, чуть, быстрее, чем обычно, бодренько разбежались по окопчикам и присели на колени, готовые пулять свои мины-колотушки в любом направлении.
    Костры под котлами затухли, запах жареной и варёной говядины относит в сторону от деревни,  и я надеюсь, что зловредная чеченская собака, таки, не захлебнётся сегодня слюнями. Она-то, единственная из всех визитёров, кто полностью сообразил обо всём раскладе с погибшей коровой, но,  ни единым движением не выдала нас, чем заслужила, вполне искренние слова благодарности.
    Связист засуетился. Прижимая один наушник, он свободной рукой призывно и интенсивно машет Шевелёву, что должно означать срочные новости. Шевелёв, задумчиво глядевший в котёл с жареным мясом, неторопливой походкой генералиссимуса идёт к палатке-штабу, из которой доносится бухтение и помахивание связистской руки.
    Фельдшер тактично отходит от связиста и меняет Шевелёва на посту наблюдения за мясным обедом. Как и положено в российской армии, он пытается снять пробу с готового блюда под неодобрительные взгляды окопной братвы.  Тычет скальпелем в самый прожаренный и вкусный кусок, ловко выуживает его из общей массы и, слегка подув, отправляет в рот.
   Мы синхронно сглатываем обильную слюну. Из палатки выглядывает Шевелев.
- Что там, док? Есть можно или – нужно? Фельдшер, вдруг, сильно кривится и выплёвывает непрожёванный кусок на землю. Это он, конечно же – зря. На Кавказе за такое можно ответить со всей серьёзностью, невзирая ни на какие заслуги и регалии.
- Чего - невкусно?  - Шевелёв удивлён. Жареное мясо – оно, либо – есть, либо – его нет, а вкусно или нет – это очень странный вопрос.
- Соли нет – фельдшер со злостью пинает ни в чём не повинное мясо.
- Ну, так, найди и  посоли, в чём проблема-то? Или я за вас всё делать должен? – по отечески рекомендует Шевелёв. Фельдшер, отплевываясь, идёт к лежащим в окопах, водителям. Это самые обеспеченные всевозможными тайниками и схронами всяких ништяков, люди на войне. С непривычки лежания в окопах,  они все покрыты тёмными потными пятнами и постоянно курят, запивая голод и жару большим количеством сырой воды. Благо, у нас на южном склоне высоты имеется свой, карманный родничок и с водой проблем нет.
    Фельдшер по очереди обходит все стрелковые ячейки и окопы, подолгу объясняя всем по очереди о имеющейся проблеме. Обходит и капониры с пехотой, потом ныряет в штабные палатки.
    Мы начинаем волноваться. Простейшая операция – соление – превращается в очередную военную эпопею. Все рационы питания в армии устроены так, что не требуют дополнительных приправ, соли или сладостей. К тому же, кому в голову могла бы придти мысль о том, что в армии, в начале 21 века солдат не сможет добыть пару щепоток соли?
    Меня прошибает холодный пот, несмотря на имеющуюся пополуденную жару. Я отчётливо понимаю весь трагизм ситуации – фельдшер соли не найдёт. Развивать мысль дальше у меня не хватает силы воли и воображения, не спасает даже огромный армейский опыт и недюжинная боевая закалка. Я представляю всё имущество нашей группы, мысленно разложенное на огромных размеров плащ-палатке, оно лежит, подобранное заботливыми солдатскими руками, упакованное, рационально распределённое, нужное и хорошее, его много и оно очень ценное – но, соли там нет.
Андрюха вопросительно глядит на меня. Я виновато закатываю глаза к небу и делаю большие глаза – кто же мог знать? Хотя, это не может служить оправдательным аргументом – я должен знать всё. Причём – наперёд и всегда.
   На середину поляны выходит Шевелёв. Кажется, он тоже проникся трагизмом момента и, отбросив мирскую военную суету , озаботился ключевым вопросом.
- Всем – внимание. Необходимо найти пищевую соль. В любом количестве и состоянии. Очень быстро. Не прекращая выполнять задачу и не снимаясь с постов. Время пошло. Действуем быстро. Ещё быстрее.
 Тихий, но, очень внушительный голос сделал своё дело. Хорошо отрегулированная суета начала приносить свои плоды. Нашлись три кубика куриного бульона. Та-а-ак, отлично, начало – есть! Кубики немедленно растираются в пыль, которая Шевелёвым, лично,  с тщательностью профессионального повара посыпается в оба котла.
   Нашелся минерализированный кусочек неопределённого вида и свойств, который по утверждению нашедшего  его в своей кабине водителя, должен, непременно, являться солью. Шевелёв отдаёт кусок минерала на экспертизу фельдшеру. То с опаской разглядывает со всех сторон загадочный предмет, потом, слегка зажмурившись, лижет его кончиком языка. Мы все вопросительно вглядываемся в выражение фельдшерского лица. В кабине у водителей можно найти всё, что угодно, а фельдшер – весьма, ценная боевая единица. Наконец, лицо эксперта разглаживается и он радостно кивает – «Это сахар!»
  Шевелёв скрипит зубами. В расположение миномётчиков отправляется самый толковый гонец. У него полномочия – обещать любые преференции, бонусы, льготы и блага жизни от имени всемогущего ГРУ. Ставки велики и Шевелёв идет с козырей – должны же миномётчики чем-то солить свою говядину?
Но, гонец возвращается ни с чем. Точнее – со старлеем. Который, по такому случаю прибыл сам. Он, в свою очередь, поклялся всеми Сухопутными Войсками и родной мамой, в придачу, что всю имеющуюся соль они употребили уже в пищу и ни одного грамма в его подчинённо расположении , более – нет.
    Мы все с ненавистью смотрим на опухшее и заросшее рыжей щетиной, лицо старлея, который чувствует себя очень виноватым и порывается скорее уйти, мотивируя это сложной боевой обстановкой и наличием массы нерешённых проблем. Шевелёв скрывается в своей палатке.
    На часах – четырнадцать – тридцать.
Через некоторое время в районе начинаются активные действия. Вначале, над нами с рёвом и гулом проносится пара двадцать четвертых сушек. Потом – ещё одна. Они, недолго покружившись, начинают что-то или кого-то усиленно бомбить, юго-западнее Харачоя. Потом появляется пара «грачей» . Недолго повертевшись, они, так же, вываливают весь боезапас на землю, неподалёку от района падения своего собрата. Сушки уходят и на сцену выходят основные действующие лица: три «веранды» - восьмёрки под прикрытием четвёрки «крокодилов» падают на окрестные холмы. В бинокль хорошо видно, как из вертушек лихо выскакивает честной, специальный народ и разбегается по кругу, занимая оборону.
«Крокодилы» продолжают вертеться, вынюхивая и выглядывая малейшее движение на земле, однако, желающие поживиться трофеями на месте падения «грача» уже, видимо, сообразили, чем может закончиться излишнее любопытство или жадность,  и поспешили убраться из района или, наоборот – затаиться далеко и глубоко.
 Через некоторое время появляется очередная тройка «восьмёрок», которая по очереди, высаживает группы  на соседней от места взрыва, поляне. Теперь военный народ выгружается не спеша, по приставным лесенкам. Это значит – начальство. «Восьмёрки» уходят за новой порцией военных, необходимых на месте падения, а нам становиться понятно, что сегодня войны не будет.  По крайней мере – возле нас.
   Вскоре, возвращается «А» с группами поддержки. Встречаем их молча, так же, молча, пришедшие бойцы распрягают свою военную упряжь, разряжает оружие, раскладывает снарягу. Никто не гомонит, как обычно, после выхода, не просит курева или чаю, все передвигаются и общаются  коротко и по деловому, вполголоса. Трагизм момента витает над поляной вперемешку с запахом свежеприготовленного мяса.  Шевелёв оставляет штатное боевое охранение, остальные обитатели форта складывают оружие погруппно  и начинают плотнее окружать остывшие котлы с мясом, точно стая январских, голодных волков.
  На текущий момент времени у нас две проблемы – скорбь по погибшему лётчику и отсутствие соли.
  А долго общается по связи с комбатом, потом даёт указание на предстоящую ночь усилить посты охранения вдвое – комбат сообщил о том, что в районе, по данным перехвата, идёт интенсивный радиообмен. В районе будут усилены блокпосты и направлены дополнительные силы.
   А вызывает техника – командира пехоты и приказывает немедля организовать чистку пулемётов, орудий, обслуживание боеприпасов боевых машин и сообщает, что принимать парад чистого оружия будет сам, лично. Техник – прапорщик, открыв от изумления рот, уходит, поражённый необычностью задачи. По моему глубочайшему убеждению, оружие в древнем броенхламе не обслуживалось с момента его выпуска.
  Но сегодня настал-таки, момент истины и я не завидую пехотным мехводам, совершенно. Достаточно они порасслаблялись на своём веку, пора  и честь знать!
  Следующая проблема – это соль. А выслушивает мой доклад, советуется с Шевелёвым, оглядывает поляну и её обитателей широким командирским взглядом. Подумав пару минут, коротко командует:
 - Колобок!
К нему подходит низкорослый и очень бородатый водила, ефрейтор Колобянин. По утверждению наших автомобильных начальников – Колобок на апрель 2002 года является лучшим водителем КАМАЗа всей Второй Чеченской кампании, а может быть и – всего Северокавказского региона. В водительско-технической среде Колобок пользуется безграничным авторитетом и имеет право на окончательное слово в любом техническом или дорожном диспуте.
 А  сообщает Колобку своё командирское решение, тыкает указательным пальцем одному из связистов, пулемётчику и лихо, по кавалерийски, запрыгивает в кабину. С другой стороны загружается Колобок и боец с радиостанцией. Пулемётчик карабкается в кузов.
Дав газу, КАМАЗ, как на парижско-дакарском ралли, уносится вдаль, окутанный облаком пыли и дыма. Мы все в недоумении. Одной машиной кататься по району – это не просто, опасно, это – смертельно опасно. Пылящее-дымящий КАМАЗ виден всем желающим далеко окрест. Определить, что это машина нашего отряда сможет любой пацанёнок старше пяти лет в любом окружающем нас,  селе. После этого я не поставлю на жизнь Колобка и пачки моршанской «Примы».
Но всё обходится. Колобок свозил ротного под самое Ведено, в расположение 47 ОБРОНа, личный состав которого сильно обалдел от вида нашей камазистой тачанки, несущейся на пятой передаче по просёлочной дороге. Связист свое дело сделал и охранение ОБРОНА отсалютовало нашим посланником заранее высоко поднятым шлагбаумом, а так же – восхищённо-завистливыми взглядами.
Чего-чего, а соль у вованов была и А с победным видом вернулся в полном соответствии с великой армейской мудростью, предписывающей командиру всех степеней кормить и нахлобучивать подчинённый личный состав.
  Мясо получилось бесподобным. Своеобразная тризна по погибшему лётчику продолжилась совсем недолго. Могучие и работящие солдатские челюсти не оставили ни единого жареного пёрышка лука, не говоря уже о мясном продукте. Кости, обглоданные до фосфорной белизны, закапываются тут же, в заботливо отрытую лунку. Сверху плескается стакан соляры. Прощай, корова.

29 апреля (продолжение)

В один из рейдов две наших группы умудрились залезть на минное поле. Это будет, вероятно, одно из сильнейших воспоминаний моей жизни, сколько бы её ещё ни осталось. Если, конечно же, я не попаду в подобное место ещё раз.
Мин в Веденском районе очень много, самых разнообразных, наших, чужих и, непонятно – чьих, карты минных полей не применяются по причине их полного несоответствия реалиям, поэтому предполагается, что заминирована вся окружающая поверхность вокруг. Без пауз и вариантов – сплошное минирование.     
    Однако, судьба решила, что уровень адреналина в наших обезвитамининых организмах, ещё пока, недостаточен, и проводник той самой судьбы указал нам соответствующее задаче, направление.
     После ночной засады мы всем своим дружным коллективом, двигались походным предбоевым порядком по, еле заметной, лесной тропинке, имея задачей к обеду выйти в район старой, заброшенной деревни с несколькими развалинами домов, и организовать там засаду. По оперативной информации Ханкалы, именно, в этих развалинах должны будут появиться боевики в течение ближайших пяти дней. Или – ночей. Или – не появиться.
   Наша пятьсот тридцать первая бодро топала по старой, нехоженой тропке во главе. Впереди группы, на удалении от остальной походной колонны, двигался флегматичный Тату с миноискателем и щупом в руке. Он, по всей видимости, для себя уже решил, что целым и невредимым из этой передряги не выберется, соответственно, причин для волнения у него и не было – результат уже известен заранее, а когда, конкретно, произойдёт взрыв – на то есть высшие силы, которые на кнопку нажмут в самый подходящий момент.
   Следом за Тату, на удалении от него, метров пятнадцати, шёл мой головной дозор в составе меня – старшего головного дозора, «лёгкого» пулемётчика-дембеля, рядового Чихрамова по прозвищу «Чих» и молодого бойца-полугодичника Егорова. Наша четвёрка - на спецназовском жаргоне – «мёртвая голова» -  минный трал, который должен попытаться первым обнаружить противника.
Обнаружив такового, мы должны были перед неминуемой смертью выявить все неприятности и предстоящие проблемы на пути основной разведгруппы, обеспечить боевое развёртывание в случае начала боя и, затем, героически погибнуть, чтобы составителям легенд, рассказов и баек про славные, спецназовские подвиги, было о чём посудачить под бренчание гитары на второе августа.
    Пройти нам надо было немного, по гражданским или туристическим меркам - совсем чуть-чуть, километра четыре. Даже, с учётом предгорной местности в «зелёнке» – это мало. Но у войны свое время и расстояниеисчисление, которые не всегда совпадают с топографией или географией.
     Шли мы по утреннему солнечному теплу, оглядываясь, приседая, иногда – падая на землю и неподвижно замерев, слушали лесную тишину, нюхали сырой весенний воздух в надежде первыми уловить незнакомые и нехарактерные запахи и шумы. Километр мы прошли за два часа. Время было к обеду.
    Вдруг Тату подал знак – покачал сапёрным щупом поперёк тропы. Это означало – запрет, мины, заграждения, непреодолимые препятствия.
Я дал знак группе «внимание» и подошёл к Тату, кося глазом под ноги.
- Что там, совсем всё бездуховно и тускло? – Тату, не глядя на меня, обречённо указал растопыренной пятернёй вперёд и вправо.
Я пригляделся и мурашки побежали у меня по спине, вперемешку с ледяными каплями пота. Вся поверхность земли слева и справа от тропы была, буквально, усеяна ПФМками – «лепестками», мерзкими противопехотными созданиями.
- Кажись, попались – голос Тату дрожал. Таким я его не видел ни разу. Мне стало не по себе. Я поднял согнутую в локте руку и присел, озирая окрестности тропы.
    В этот раз, похоже – действительно, попались. В траве валялось несколько кассет-хранилищ, скелетов, используемых для дистанционного минирования. Некоторые из них были со следами долгого лежания – грязь, коррозия, некоторые выглядели свежаком, как будто – вчера с конвейера. Стало понятно – минное поле и когда оно появилось – ведает один лишь, Аллах. Скорее всего – район засыпали минами много лет подряд, начиная с зимы 94-го.
Думать тут было не о чём, из таких мест надо уходить, откуда пришли, и, чем скорее, тем лучше.
Я показал Андрюхе широким, размашистым жестом, что вперёд идти – смысла нет, вправо-влево – тоже, если ты только, не решил для себя окончательно разъяснить вопрос о возможной жизни после смерти или удачной реинкарнации.
     Андрюха жестами попросил уточнить количество взрывоопасных предметов, на что получил от Тату исчерпывающе точный жест.
Надо было разворачивать предбоевой порядок групп, что в имеющихся условиях было не так легко – тропа узкая, а проверять наличие взрывоопасной гадости собственными живыми и тёплыми ногами охотников не было.
    Озираясь, ощупывая расслабленной ладошкой поверхность, поправляя постоянно съезжающий набок рюкзак, я пополз на карачках вдоль тропы назад, слыша за спиной полязгивание зубов и хриплое дыхание бойцов «головняка». Остальная группа смотрела на нас, как на живых покойников, отлично понимая, что теперь наши шансы на досрочный дембель резко возросли. Пятьсот тридцать третья ничего не понимая, но, готовая к любым неприятностям, сидела, ощетинившись автоматно-пулемётным ежом во все стороны.
     Дойдя до Андрюхи, я остановился, было, для получения ценных и просто указаний, но в это время с тылу, в небольшой, густой рощице, откуда мы недавно пришли, раздались несколько автоматных очередей. Пара трассеров прошла сильно выше и правее.
Группа попадала, там, где стояла. Никакого порядка – ни боевого, никакого другого не получилось. Все боялись сделать лишний шаг в сторону с тропы и в результате на куске поляны образовалась военизированная куча-мала, не имевшая ни головного, ни тылового дозора, ни ядра, ни управления. Единственный, кто смог, хоть как-то изобразить готовность к бою – тыловой, «тяжелый» пулеметчик. Он завалился за торчащий из земли осколок старинного пня, выставив ствол пэкээма и швырнув перед собой рюкзак с патронами и приготовился подороже продать свою жизнь. Все остальные бойцы тупо и бессмысленно целились в затылки друг другу. Ситуация была патовой.
    Впереди была смерть на минном поле. Сзади - кто-то, очень хитрый и осведомлённый, подсказывал нам, что у нашей группы есть только одно направление движения – в заранее заготовленную мышеловку, дверца которой с громким треском, захлопнулась только что.
     Два трассера были садистской ухмылкой судьбы, которая, в очередной раз запаслась попкорном.
Андрюха, раненым медведем, зарычал в голос. Я, честно сказать, впал в ступор, лихорадочно перебирая в интенсивно работающем мозгу, возможные варианты действия. Ничего путнего или умного в голову не лезло.
    Группы от наблюдения закрывал густой и непролазный кустарник, начавший, потихоньку, одевать весенний камуфляж из липких зелёных листочков. Но пара пулемётчиков легко убирала нас за пять минут при хорошем раскладе. Или – десяток автоматчиков. Снайпер держал бы нас на контроле до окончания побоища.
У меня задрожали руки и безумно захотелось пить.
   Бубнёж связиста, информировавшего начальство о ситуации, уже не вызывал чувства умиротворения и защищённости. Никакое начальство нам тут было не в подмогу, ни советом, ни, даже – личным присутствием. Наша традиция спасать товарищей – коллег из любой западни тоже не проходила. Кого мы могли запросить помочь вытащить свои продублённые всеми кавказскими ветрами задницы из той ситуации, в которой находились? При всём могучем желании жить дальше ни у кого бы не повернулся язык позвать и затащить к нам ещё одну, ни в чём не повинную группу или даже – бестолковую пехоту.
   Тоска и печаль разлилась по организму. На ум пришла, почему-то, песня про «Варяга», где товарищи из тёплых корабельных недр призываются на мокрый и опасный верх для последнего парада.
    Командир пятьсот тридцать третьей группы, молодой старлей Барабанов, широко раскрытыми глазами глядел на Андрюху. Три месяца назад, незадолго до командировки его угораздило жениться. По залёту, наверное, как же, ещё? И теперь его молодая жена на старте семейной жизни должна была стать ещё и обладательницей квартиры, которая в виде утешительного приза была положена всем убиенным офицерам от не слишком щедрого МО. По крайней мере, один человек в этом раскладе был в выигрыше.
   Но так просто всё не могло закончиться, это было бы, совсем, неправильно. Мы, все-таки, имели опыт. Большой, громадный, тяжёлый и страшный опыт. Декабря девяносто четвёртого. Августа девяносто шестого. Августа девяносто девятого. Опыт это говорил, что если стоять на месте и ничего не делать, то лучше от этого не станет никому, кроме тех, кто желает тебя уничтожить. Поэтому я на подсознании, всё же, надеялся, что многомудрый Андрюха родит-таки, какую-нибудь идею. Хотя, сам, честно говоря, идей не наблюдал.
   Опыт, в итоге помог. Андрюха зарычал громче и принялся за работу.
- Тату, вперёд, туда, куда шли. Идёшь медленно, не торопясь, так как тебе надо. Замок!
Я подпрыгнул на месте.
- Идёшь на удалении от сапёра, метров десять. Наблюдаешь. В готовности оказать помощь при подрыве. Чётко ставишь ногу на тропу. Мы все идем «сороконожкой», ставим след в след.
- Соседи – Андрюха обратился к Барабанову – ваш тыльник прикрывает нас, пока мы идем по открытой местности, всех, появляющихся отстреливать на подходе. Снайпер в помощь.
- Понятно – Барабанов начал отдавать распоряжения, тоска из его глаз, постепенно, стала уходить.
- Всем! – Андрюха рявкнул в голос – Внимание! Идём по минному полю. Идём след в след. Точно. Одновременно делаем шаг. Не торопясь. Осматриваясь. Ни шагу в стороны. Идём до леса – Андрюха по-наполеоновски вытянул руку в направлении видневшейся зелёнки.
- Пошли – резко отмахнул он.


    И мы, повинуясь жёстким вожжам военного приказа, пошли. Мы с Тату, как два гладиатора, выходящих на арену, протиснулись вдоль всего строя групп. Остановились, постояли немного, собираясь с мыслями. Тату закурил. У меня в голове была совершенная пустота. Управление ногами, руками, головой и туловищем вновь перешло к инстинктам, которые не очень любили долгие размышления и отвлечённость сюжета. Глаза привычно зашарили по горизонту, напоминая работу военного радара, левая рука подкинула рюкзак, проверила аптечку в левом кармане. Правая поправила ремень пулемета. Тату сделал шаг.
     Из травы вокруг весёлыми лягушками таращились проклятые изделия советского ВПК, погибать от которых было вдвойне обидно, как если бы в тебя стреляли бы, свои.
Мы двинулись навстречу чему-нибудь – колючим чеченским кустам, которые могли укрыть нас и, хоть немного спрятать, или бесславному расстрелу, даже не вступив в знаменитый контактный ближний бой.
    Я, честно говоря, не надеялся ни на что. До «зелёнки» было далеко – километра полтора. Таким темпом, как у нас, идти до неё было – часа два. Это если в нас никто не будет палить длинными очередями. Сама «зелёнка» могла быть, вполне себе, заминирована ещё гуще и хитрее, не зря же нас ловили, именно, на этом участке местности.
     В «зелёнке» нас могла ждать засада, которая не спеша и не особо напрягаясь, имела возможность расстрелять нас, минут за десять.  Но других вариантов всё равно не было. Поэтому, обливаясь потом, вдыхая обветренными губами едкую химию питерской табачной фабрики, высушивая собственной спиной мокрую горку, я шёл, поднимая ноги, как в каком-то непонятном аттракционе за единственной нашей надеждой и ангелом – девятнадцатилетним пацанёнком с обшарпанным миноискателем в руках.

    Прошли сто метров. Сто пятьдесят.
Пот заливал лицо, во рту стоял препротивнейший и густой табачный перегар. Далёкие кусты не приближались, а, как будто бы – даже удалялись, злорадно помахивая своими колючими ветками-руками. Солнце поднималось всё выше и над нашими головами запела какая-то местная птаха, весёлая и довольная жизнью. От этого природного весеннего контраста на душе стало ещё поганее, захотелось птаху пристрелить, да и всех, кто попадётся на глаза - тоже.
    Я боялся, что Тату не выдержит нервного напряжения и совершит свою единственную ошибку в полном соответствии с народной мудростью про одноразового сапёра. Или – повредит себе рассудок, это тоже могло иметь место быть. Не каждый день доводится ходить по минному полю, это, на мой взгляд, было даже не легче, чем знаменитое прохождение по воде уважаемого Пророка.
  Если Тату выйдет из строя, то шансы групп на выживаемость резко уменьшаются. В этом случае идти первым предстояло бы мне.
Я, конечно бы, пошёл и старался бы изо всех сил, но такого профессионального опыта, как у Тату, у меня не было. Какого-либо желания – например, совершить героический подвиг или банально остаться без ноги – тоже.



   Раздалось несколько одиночных выстрелов. Мы с Тату вздрогнули одновременно. Я поозирался через плечо, как мог, но, судя по отсутствию продолжения пальбы, лягушку решили варить медленно.
    Двести метров, двести пятьдесят. Небольшая ложбинка. В ней – родничок из-под валуна, аккуратно обложенный зеленоватыми, древними плоскими камушками, струйка прозрачной воды, ржавая кружка с дыркой в днище, куча разнообразных размеров, цинков из-под всевозможных боеприпасов, продырявленных и помятых.
   Тату с тоской кинул взгляд на военно-сельскую идиллию и побрёл дальше по тропе. Ни мне, ни ему и в голову не могло взбрести подойти к роднику, чтобы набрать воды или умыться.  Такие вещи в Чечне минировались в несколько эшелонов и любой, кто вступал на путь военного разведчика, такие вещи знал, как детский букварь.
   От вида родника пить захотелось ещё сильнее. Солнце уже стояло в зените и палило совсем по-кавказски. Вода во флягах ещё была, но сколько нам предстояло ползать и как скоро вода у нас закончится – кто бы мне об этом тогда сказал?
   Триста метров, триста пятьдесят.
   Теперь наши группы были растянуты по всей длине тропы и представляли превосходную поляну с одиночными мишенями-«восьмерками», исполняющими по неслышной и невидимой команде, какой-то нелепый танец, одновременно двигая ногами на всём протяжении своего порядка.
   Слева, выше по склону, хлопнул разрыв ВОГа. Ещё один. Пот по лицу побежал веселее и обильнее. Очень неприятное ощущение, когда на тебя идёт охота.  Теперь – справа. Блять, вилка же! Сейчас дадут залпом по колонне и понесётся грязное мочилово вместо нормального военного боя.  Я остановился и оглянулся на Андрюху. Он кивнул подбородком, словно соглашаясь с моими вопросами и аргументами заранее и вдруг, по-мусульмански поднял указательный палец вверх.
Я поднял глаза вверх, но в апрельском, ярком небе ничего и никого не было, даже мудрая, кавказская птичка, которая раньше поднималась «всё више и више», предпочла улететь, чтобы не видеть, вскоре предстоящего бедлама, или, хотя бы, не упасть в глубокое ущелье, как гласил сценарий знаменитого фильма.
    С горя подумалось, что Андрюха решил, было, принять ислам в ускоренном режиме, чтобы обсудить с преследующими нас, потенциальными собратьями по вере, варианты развития событий, но эту крамольную мысль я тут же отмёл, как невозможную.
    Боевики подобных шуток от спецназа не понимали и не принимали, отрезали голову, невзирая на возражения неофита и прочие ритуалы.
    Вдруг в воздухе раздалось ни с чем не спутываемое шуршание и посвист. Метрах в двухстах от нашего тыла вырос чёрно-серый куст и глухо бумкнул. Андрюха что-то рявкнул связисту и замахал в мою сторону кулачищем. Из куста повалил вдруг, серо-сизый дым, напоминавший пришествие сказочного Кощея. Послышалось новое шуршание, сильнее прежнего. Два бумканья подряд и кощеев дым стал, постепенно, преобразовываться в завесу, которая рваной тучей расползалась по склону. Остро запахло незнакомой химией.
   Андрюха догнал меня и, предварительно, покрыв матом, прорычал – «быстрее, давайте, у нас полчаса». Повторять мне не надо было.
Тату тоже приободрился. Чихнув для бодрости, он весело замотал из стороны в сторону своим облезлым миноискателем и зашагал по тропинке вперёд. Я потопал за ним.
   Послышались запоздалые очереди решивших взять-таки, количеством и мощью огня, боевиков. Они поздно сообразили, что у мышеловки кто-то большой и сильный разогнул прутья и отнес её в тёмную комнату.
Свист пуль был, конечно же, очень неприятен, да и вероятность шального попадания никто не отменял. Но мы ставку с зеро убрали.
  Четыреста метров, пятьсот.
Остов сгоревшего в Первую кампанию бэтээра, валяющиеся там и сям осколки железного хлама, неразорвавшиеся снаряды делают работу миноискателя не очень нужной. Тату идет на чутье, щупом помогая осуществить реализацию своих лучших профессиональных инженерно-сапёрных качеств. Сейчас у него экзамен и двоек здесь не предусмотрено.
Прошли.
Шестьсот метров. Тату резко встал, приподняв щуп.
- Что? – выдыхаю губами.
- Тропа заряжена – Тату по одному ему понятным приметам определил, что участок тропы заминирован. Придется идти по поляне. Это очень плохо.
   Тату достаёт фляжку, делает большой глоток. Пот моментально выступает на лице, насквозь пропитывает бандану, обильно течёт по шее.
  Сзади раздаются еще четыре разрыва. Вонь от дымовой завесы становится сильнее.
- Чего стали? – орёт, никого не стесняясь, Андрюха.
- Давай, давай, пошли, времени нет – Андрюха зол и нетерпелив.
  Подгонять нас не надо, мы отлично осознаём ситуацию и всё понимаем. Просто, жить хочется, очень сильно.
   Если тропа минирована, то идти по ней дальше смысла нет. Я показываю Тату направление по прямой, к ближайшим кустам. До них не более полукилометра. Проблема вся в том, что идти придется по траве, в которой мины не видны вовсе. Это очень плохо.
   Сворачиваем вправо, вниз.
Семьсот метров, семьсот пятьдесят. Скорость сильно сбавилась, потому как приходится пробираться сквозь прошлогодние, сухие колючки и наросшую молодую траву. Зато – есть приятная новость. Длинная очередь из ПК проходит через дымовую завесу вдоль наших групп сильно левее и выше. Это означает, что дымовая завеса сработала и боевики наш манёвр не разгадали.
   Восемьсот метров, восемьсот пятьдесят. Солнце прошло зенит и начинает клониться к закату. Скоро начнёт вечереть. Дымовые снаряды больше не шуршат и не падают, теперь у нас есть полчаса, пока дым окончательно не рассеется, и картина маслом не станет видна всем участникам баталии.
  Тысяча метров. Солнце садится, постепенно начиная подсвечивать нас, как в хорошо оборудованном тире. Расстояние для стрельбы великовато, а так – мы сейчас, как на ладони у всех нас наблюдающих. Начинает работать духовский ПК. Для него километр – нормальная, рабочая дистанция. При условии, что за машинкой профессионал, а не вчерашний пастух-бандюган. Отпиленный приклад, превращающий отличный пулемёт в бандитского «Красавчика» так же, не способствует точности огня.
  Походим, постепенно, к густому кустарнику. Тату делает стойку и вглядывается в приближающуюся растительность.
 - Посмотри, замок, что, во-он там, на дереве пришпилено? – Тату вытягивает руку. Я вглядываюсь в линзы старенького биноклика и мне снова становится тоскливо и нехорошо. На крепком и бугристом, серого цвета, стволе дерева явственно выделяется круглая болванка «мамы» - мины МОН-200, по слухам – опрокидывающей при подрыве КАМАЗ. От неё идут какие-то провода, это говорит о том, что на подрыв могут быть установлены датчики, например – на вибрацию и в случае подхода к «маме» она может выдать враз свои девять сотен поражающих элементов всем желающим.
Провожу взглядом вдоль проводов, пытаясь понять схему минирования. В кустах, слева и справа от дерева виднеются помощники «мамы» - две мины МОН – 90, большие, зелёные чемоданы с торчащими усами взрывателей. Очень серьёзную встречу нам приготовили, такое гостеприимство не часто встретишь, даже на Кавказе!
  Тату меняет направление движения и начинает идти вдоль «зелёнки» вниз. Это очень опасно и чревато попаданием в засаду на самых невыгодных для нас условиях, но проверять собственным задом профессионализм неведомых установщиков мин никто не захочет.
   Спускаемся вниз. Солнце село за горы и вокруг резко темнеет. Наши загонщики-охотники поняли, что на сегодня сафари приостановлено и, вероятно, совершают марш, с целью за ночь выйти на наиболее выгодные позиции и замочить-таки, нас в сортире, в пику словам российского Президента. В начале кустарника мы собираемся. Бойцы групп смотрят на меня с Тату, как на только что открывших дверцы ада и спокойно вышедших на белый свет с обратной стороны. Барабанов молча протягивает мне непочатую пачку «ЭЛЭМ» – невозможную роскошь и драгоценность, которую он, видимо, берёг для особого случая. Бойцы, чтобы не показывать зависть, молча отворачиваются. Никто не желает быть поощрённым такой ценой.
  Ночь мы провели на опушке поляны, «зелёнка» оказалась напичканной минами ничуть не хуже, чем предыдущая дорога. Ложиться никто не стал, дремали по очереди, стоя, обняв стволы деревьев и накинув на себя сырые спальники. Двигаться начали наутро, сквозь сизую вату тумана, пока не встало солнце и не разогнало подарок природы. По связи доложили, что все в порядке, выходим, дескать, из района сплошного минирования, База скучным голосом сменившегося утром связиста пожелала нам удачи.  К обеду мы вышли к цели похода – тем самым развалинам. Просидели в засаде еще три ночи, но безрезультатно. Видимо, партизаны разгадали, таки, наш стратегический, коварный план и к деревне не пошли. Решили поквитаться с нами в другой раз.
  После выхода, когда мы вернулись на базу, у Тату случилась истерика. Его трясло, выворачивало наизнанку, тошнило и рвало водой, которой обильно поил его фельдшер.
Укол не помог, и тогда Шевелёв мощнейшей пощечиной отправил Тату в нокаут. Несчастного пацана положили на носилки, раздели, напоили водкой, которую он наполовину выблевал. Напоили ещё раз. Тату замычал, протягивая руки к небу, потом, видимо, жестокий коктейль из лекарств, водки и шевелёвского хука своё дело сделал – Тату спал полтора суток.

лирическое отступление

Текст выступления Хаттаба перед боевиками

на базе подготовки подрывников 10.08.2001г.

На свои ловушки попадаться нельзя. Где ставишь – напиши на карте, обозначь место где положил мину (ветку и т.п.). Один – два дня: везде мины, месяц: убрать, нигде нет, люди ходят. Русские ходят – везде мины есть.

Мы не хотим сегодня штурмовать. Штурм — это транспорт, раненые, больницы. Мы хотим платить фронтам, но фронт не месяц держать, а один – два дня. Это большое изменение, это наша новая тактика. Для вас это что, это – мины. Как командир сказал, где положить, там и положи, и наблюдай от 300 – 500 метров. Пехота прошла, сразу положи вторую мину. Если у них взорвался, они дальше не идут, обеги, поставь еще мину. Если у них есть ранение и леса нет – вертолет идет забирать раненых. Вертолет еще можно обстрелять. Но если вертолет не пошел – крошечная площадка, они уйдут обратной дорогой. 

На этом курсе одна просьба может быть, может быть муджахеды ушли. Ищут другое место.

И еще, сегодня с разных направлений пришло 12 командиров, все будут участвовать в одно время, но ваши мины – самое главное на всех операциях. Русские должны притихнуть. Когда пойдут в лес – везде должны быть мины. 

Нам сегодня надо штурмовать, мы должны быть готовы к этому. Слава Аллаху, все командиры готовы сегодня, всем указания дали. Но ваша задача – это мины. У тебя кушать есть, деньги мы каждой группе отдадим, немножко хоть, что-то будет хватать – на несколько дней, или неделю, две, на жизнь хватит.

Collapse )

29 апреля (продолжение)

   Позавчера у нас были суета и приключения, как говорит наш старшина роты, Василич. Приключения военного свойства, связанные с нашими коллегами – «бархатными подворотничками», или, как их в простом, военном народе называют – «самаритянами». Это один из отрядов СпН из бригады, располагающейся в Самаре и недавно прибывшем на Кавказ. Соль в том, что прибыли они из тёплых, мягких и сладких мест – миротворческой миссии российских войск в Югославии, где с самого начала балканского похода обеспечивали деятельность нашей славной десантуры за немалое количество долларов в виде ежемесячного бонуса.
    Нечего и говорить, что самаритянам завидовали лютой завистью все те, кто вместо югославского курорта попал под многолетнюю раздачу на Северный  Кавказ.  Теперь, когда справедливость, наконец-то, восторжествовала, в старых, потертых палатках и блиндажах с трудовым, военным народом стало немного легче дышать и воспринимать действительность. Исчез предмет вожделения – заграничная командировка с оплатой в валюте, а все те, кто в разных мерзких и гнусных местах доселе не были, туда, наконец-то, переместились и, в полной мере,  почувствовали – в чём он, смысл жизни настоящего окопного спецназовца.
  Экипированы бойцы данного отряда были, в отличие от нас, с размахом и шиком – единообразные и удобные разгрузки очень хорошего производителя, удобная и прочная обувь, рюкзаки, спальники, фонари, ножи, фляги, несессеры для «мыльно-рыльных» – всё вызывало зависть и восхищение остальных, не вошедших в число избранных и приближённых к финансовым потокам.
  Однако, продуктивное и продолжительное заграничное турне сыграло злую шутку с расслабившимися на курорте, бойцами и командирами самаритян.
«Сильный волк – голодный волк» – так говаривали наши прапора-начпродсклады, пытаясь подражать местному, кавказскому менталитету. И эта мудрость, как всегда, оказалась очень актуальной.
   Радиограмма пришла в пять вечера, когда солнце уже, практически, село за большие и лохматые горы, готовясь к очередной кавказской военной ночи. Текст был, по военному, краток, однозначен и беспощаден. В нём говорилось о том, что группа такого-то отряда, действующая в таком-то районе с такими-то координатами,  в течение двух суток не выходит в эфир по всем видам связи.  Нашему отряду предписывалось немедленно, силами всех имеющихся разведгрупп выдвинуться в такие-то квадраты и районы с целью организации поиска пропавших без вести.
   Две наши группы только что вернулись из очередного выхода, пятисуточного поиска и прочесывания местности из-под Харачоя, умотались, промокли  и промёрзли насквозь, проголодались до неописываемого состояния,  сил не было совершенно, а желания идти куда-то и искать неведомо кого – ещё меньше, но нас никто спрашивать и не планировал.
«А» рявкнул внушительно – «Сбор, блять, к выходу -  готовься!» - и колесо военной судьбы завертелось, сминая наши надежды на маломальский отдых.
      Самое неприятное в этой истории было то, что связи с «самаритянами» не было, и они о нашей активности не подозревали. То есть – при обнаружении нами кого-то в лесу, в районе поиска,  надо было не уничтожать этого неясного  кого-то всеми доступными средствами и способами, а определять – не наши ли туповатые и растолстевшие коллеги мелькают у тебя в линзах бинокля. Для этого надо было подпускать лесных бродяг на дистанцию визуального и  голосового опознавания, что само по себе было очень опасным. Первый закон войны гласил, что, если противник находится на дистанции огневой досягаемости, то и ты находишься на дистанции огневой досягаемости от противника. После визуального опознавания надо было живым голосом убедить своих визави в том, что, в свою очередь, ты – свой, а не бандит с большой дороги. Как это сделать в реале – ясности не было совершенно, учитывая отсутствие опыта подобных ситуаций у «самаритян».
    Вобщем, получили мы карты района,  батареи к станциям, очередное количество осточертевшего сухпайка и минимальное количество ценных указаний. После чего, устало побрели снова в вечерний военный лес, по маршрутам поиска, втайне надеясь, что далеко идти не придется и герои балканских сражений сидят где-нибудь, на вэвэшном блокпосту и тупят себе, потихоньку, просохатив всю свою боевую деятельность и забив на связь.
    Выйдя из лагеря, подальше от начальственных глаз,  группы встали в круг, обозначив оборону. Командиры и замки собрались на производственную микролетучку, обсудить философский вопрос «как и где быть» и «что при этом делать, а чего не делать». Двигаться в район в сумерках, перед приближающейся ночью – занятие, крайне, рискованное и никому не нужное. В темноте наткнуться на военно-лесные проблемы в виде мины или передвигающихся боевиков – легче лёгкого. Можно просто, например, свалиться в какую-нибудь, яму (благо, их тут  - на каждом шагу) и элементарно – свернуть себе шею. Можно тупо и бессмысленно загнать группу на минное поле. Можно – много чего наделать и натворить, местность позволяет иметь множество интересных проблем.

   Пальчиковые батарейки к группным ночникам – прицелам и биноклям -  у нас позаканчивались, за исключением моего экспериментального поделия, а это означало, что ночной бой, буде таковой случится, превратится в дикую и неуправляемую  свалку и беспощадную пальбу вслепую, во все стороны и исход такого боя сильно будет зависеть не от военной грамотности его организаторов и – даже, не от военной удачи, а от, чёрт знает,  чего. Такой расклад не устраивал никого, но, был один фактор, который перевешивал все разумные доводы – нашим нужна помощь. Они, возможно, попали в передрягу и ждут, надеются, что помощь к ним идёт, торопится, прорывается,  преодолевая все препятствия и невзгоды. А не сидит в мокрой, травянистой яме, накрывшись плащ-палаткой и жрёт на ужин рыбные консервы из рациона питания.
   Пришлось идти. Медленно, наощупь, часто становясь на коленки, чтобы прутиком обтыкать со всех сторон и прогладить ладошкой подозрительный бугорок на тропе. Иногда – ползком, иногда по колено в ледяной апрельской воде, матеря про себя колючие ветки, хлещущие по лицу, скользкий глинистый грунт, камни, об которые в темноте спотыкаешься ежесекундно, свою судьбинушку-печаль-тоску военную, молодость, проходящую в бессмысленной борьбе за чьё-то светлое будущее.
  После первого сеанса связи, проведенного на коротком привале, настроение ухудшилось. Появилась информация о том, что в предполагаемом районе поиска была слышна стрельба. Это могло означать, что незадачливые миротворцы наткнулись, таки, на свои проблемы и, вскоре, нам предстоит их разделить по полной.
  Андрюха, командовавший нашим экспедиционным корпусом, приказал максимально форсировать  марш.
Это означало, что опасностью подрыва или лобового столкновения с противником необходимо было пренебречь.
  Это означало, так же, что каждый из нас взялся за скрученную бумажку лотереи, чтобы вытащить её из общего стакана судеб, развернуть и, наконец-то, увидеть нагло скалящуюся и подмигивающую рожу с рожками и козлиной бородкой.

   Единственное, что каждый из нас мог сделать в этой ситуации – совершенно искренне, без намёка на фальшь, мысленно обратиться к Богу и, попросить его немедленно зачислить себя в светлые ряды адептов- верующих, которым, именно, сегодня, полагается отсрочка от вознесения в лучший мир.
   Видимо, Бог в этот вечер был не сильно занят и пребывал в благодушном настроении. Он решил, что отложит прямое общение с нами на более поздний срок и позволил продолжить нам нашу никчёмную мирскую суету. В качестве бонуса к основному вознаграждению он послал нам радиограмму, да не от ротного или даже – Комбата, нет. Промысел Божий не занимается мелочёвкой, поэтому на нас вышел отдел спецразведки группировки  из Ханкалы.
   Нам предписалось немедленно прекратить движение, занять круговую оборону, а поутру – вернуться в лагерь пункта временной дислокации. Мы поняли, что наши молитвы оказались к месту и ко времени, а так же то, что впереди еще будет немало различных событий и жизненных перипетий и помирать прям сейчас – не требуется. Так же, было понятно, что теперь придётся верить по настоящему, ибо, войны впереди ещё было предостаточно, а отказываться от просьб остаться в живых,  было бы, минимум – неразумно.
   «Самаритяне», как и предполагалось, нашлись, точнее – вышли из леса в незнакомом им квадрате. На связь они не выходили по простой причине – забыли. А точнее – забили.  Конечно же, они тут же, были обнаружены армейским блокпостом, обстреляны и поимели двоих  легкораненых.
     Но, так как,  пехота была предупреждена о возможных  бродягах-потеряшках, то и  обстреляли их не сильно и не прицельно, без фанатизма, из стрелковки, а не из трёх бээмпэшных орудий. Так, для острастки, чтобы в другой раз балбесы испуг перед собой имели.
    Наше бравое войско, переночевав в четырёх километрах от лагеря, не торопясь, плотно позавтракав и покурив в удовольствие на берегу горной речки, к обеду вернулось, изобразив перед самым лагерем обильный пот на лбах и взмокшие на спинах  горки. Уж, в этом-то, мы были мастера.
 
    Девять тридцать, утро. Народ на поляне занимается текучкой: несколько человек чистят оружие под командой сержанта. Дело это требует сноровки и умения в полевых горных условиях, притом, что каждую минуту может начаться обстрел или боестолкновение.  Связисты проводят ревизию своего радиохозяйства, разложив на плащ-палатках всевозможные провода и коробочки странного вида и назначения. Старший связистов, древний контрабас Михалыч, торопит их, периодически, по отечески, постукивая бойцов по коричневым загривкам.
    Водители подняли у одного Камаза кабину и всей своей мазутной братией погрузились в открытые технические недра, в надежде не дать матчасти подохнуть раньше времени и подвести нас в самый неподходящий момент. Оттуда слышен звон ключей, отборный, густой, сибирский мат и поднимается вкусный сигаретный дым – водилы входят в касту особо обеспеченных хорошим куревом военных людей.
   Из палатки выходят «А» и Шевелёв, оглядывают лагерь и фиксируют взгляд на мне. «А» коротко кивает.
Я подхожу, вопросительно глядя на ротного – задач, вроде бы, быть не должно. Но, «А», скрывая улыбку, начинает издалека.
- Александр, как питание личного состава? Я удивленно поднимаю брови: к чему такой длинный заход?
- В норме, рационами обеспечены, резерв – на трое суток, всего – триста двадцать сутодач, подвоз – через три дня, а что?
- А что – это гражданский вопрос, Александр – «А» недовольно морщится, значит, я не угадал настроения начальства.
- Есть предложение, от которого ты не сможешь отказаться – в диалог вступает тяжелая артиллерия в виде Шевелёва. Я молчу, ибо, по старинной военной мудрости нижних чинов русской армии – меньше знаешь – дольше спишь.
Но Шевелёв по командному, неумолим.
- Мы тут посовещались…короче – корову надо завалить. Сухпай уже есть невозможно, мяса надо нормального пожевать. Сможешь?
Я, секунду подумав, киваю. А что мне, не кивать, что ли? Ответственность взял на себя замкомбат, мяса действительно – хочется, а завалить я могу, в принципе, любое живое существо на планете. Была бы задача поставлена грамотно.
  Но, не всё так просто, как кажется на первый взгляд. Чеченцы знают своих коров поштучно, по именам и по комплектности, как хороший сержант – родной ружпарк. В случае пропажи коров для их поиска они безбоязно перемещаются по округе, днём и ночью и в случае обнаружения малейших следов поедания говядины сразу же начинают жаловаться во все мыслимые места и органы, сообщая о полном истреблении стада коров всеми окрестными войсками. Иногда органы принимают решение компенсировать гражданскому населению потери в поголовье, обычно, это происходит тогда, когда истребители – поедатели сильно борзеют и беспредельничают. Я понимаю жалобщиков, в крестьянском быту корова – ценное и дорогое имущество, но мне никого из чеченских крестьян, абсолютно,  не жаль.
   Операция планируется тщательно и по всем правилам военного искусства, мы относимся к элите военной разведки и к любому мероприятию готовимся методически грамотно и не спеша.
     Я со снайпером и двумя бесшумками – вээсэсками выдвигаюсь на исходный рубеж для засады. В это время Тату готовит из тротиловых шашек пару зарядов безоболочечных взрывных устройств. Группа свободных  бойцов вооружается ножами и снятыми с бээмпэшек топорами, напоминая при этом, лихую пиратскую шайку, готовящуюся к абордажному бою.
  Водилы разжигают под двумя трофейными казанами костер и наливают в один из них воду из родника. Во второй казан предполагается наливка, опять же -  трофейного подсолнечного масла, которое, наконец-то, дождалось своего звёздного часа. Медик с сумкой под руками наблюдает, в готовности оказать немедленную медицинскую помощь любому желающему, а пока, попутно – скальпелем чистит лук и морковь. Шевелев, топорща усы, руководит процессом, «А» - в резерве, в руках у него мощный, статусный двенадцатикратный бинокль.
   Наблюдатели дают отмашку – сигнал: коровы вышли из деревни, через десять минут они будут не видны из самых крайних домов. Я со снайпером спускаюсь с холма и занимаю позицию в редких кустиках. В оптику хорошо видно безмятежно бредущее в нашу сторону, стадо.
    Сверху слышится разбойничий посвист Шевелёва – это сигнал для всех: «В атаку!».
    Мы со снайпером, одновременно стреляем «тройником» - отсечкой в три выстрела по, средних размеров, пятнистому бычку, снайпер в голову, я – в корпус. Щелчок металла, шлепок – бык беззвучно валится на бок, не издав не звука. Остальное стадо в ужасе устремляется врассыпную, тихо и без мычания. Соображают, заразы, что молчание – золото.
    Из крайнего капонира вылетает разделывающая команда, и,  размахивая ножами и топорами, несётся к добыче,  что усиливает сюр текущего момента и всё больше напоминает пиратский набег.
   Тату ковыляет сзади. Мы со снайпером оглядываем местность, особо фиксируя внимание на окраине деревни. Пока – всё тихо и спокойно, выжившие в бою коровы благополучно скрываются в лесу.
   Бригада раздельщиков окружает заваленного бычка и с нечеловеческой сноровкой производит разделку туши. Отделяется голова, ноги, срезается шкура, вываливаются кишки. Когда Тату подходит неторопливой, сапёрной походкой к месту драмы, туша уже имеет, вполне себе, рыночно-магазинный говяжий вид. Пиратская шайка несётся гигантскими прыжками на поляну, с окровавленными кусками говядины у каждого в руках. Тату закладывает взрывчатку под кучу останков несчастного животного, зажигает зэтэпэшку, не торопясь, уходит.
     Раздается взрыв, ошмётки бедного  бычка разлетаются по кругу, голова подлетает и падает неподалёку от позиции миномётчиков. Там возникает силуэт равнодушного бойца в белёсом бронежилете и старой, ободранной каске, трущего сонные глаза. Увидя перед собой коровью голову, миномётный караульный что-то успокоительно говорит в сторону , вниз, наверно, предлагает личному составу успокоиться и спать дальше.
   Все возвращаются на исходные позиции. Но, это только первая часть плана. ГРУ славится своими операциями на весь мир, они продуманы, точны и безупречны в своей коварной жестокости,  и мы не можем нарушить эту суровую традицию. Что будет дальше – мне, например, понятно с высокой долей вероятности.
      Мясо заворачивается в большой кусок целлофана в несколько слоёв и прячется в старый одиночный окопчик. Целлофан обрызгивается медиком какой-то едчайшей и вонючей жидкостью, присыпается глиной, затем на окопчик наезжает одна из бээмпэшек охранения. Открывается капот двигателя и пехотный мехвод начинает лениво протирать темно-мазутные внутренности.
     Водители возле кипящего котла демонстративно открывают несколько банок тушенки, рядом лежит цинк из-под ВОГов, полный лука и морковки. Шевелёв начинает выдвигаться к самому близкому к деревне посту охранения.
     Через полчаса после гибели бычка из деревни выдвигается депутация. Наблюдатель докладывает о пяти человеках, из них одна женщина и один в форме, оружия не видно. Сбоку идёт собака.
  Шевелёв выходит им навстречу. Остановившись, метров за сто от окопа часового-наблюдателя,  он встречает депутацию и начинает беседу с человеком в форме.
   Вся эта компания начинает перемещаться в сторону лагеря, это тоже предполагалось. В состав депутации входит хозяин коровы с хозяйкой, старый знакомый – глава администрации деревни, молодой, густобородый парень, в котором без труда определяется соглядатай и пособник боевиков, а так же, неожиданный персонаж – комендант района.
Чеченец, в камуфляже и подполковничьих погонах, он показывает Шевелёву какие-то документы, но у того свои источники знаний. Кивнув связисту, Шевелёв тихо и размеренно вещает прибывшей в лагерь группе поисковиков-животноводов, что коров в лагере нет и не было. Хозяйка – тётка, лет сорока, в чёрном платье, по цыгански причитает, заламывая руки, не забывая зорко разглядывать из-под низко надвинутого платка окружающую действительность. Глава администрации, бурно размахивая руками,  убеждает Шевелёва признаться в уничтожении скотины. Соглядатай с деланно-равнодушным видом мысленно составляет план нашей обороны, фиксируя объекты по секторам наблюдения. Комендант что-то негромко командует собаке.
   Связист подходит к Шевелёву и что-то тихо сообщает ему на ухо. Шевелёв в удивлении приподнимает бровь, но, кажется, комендант верификацию прошел и проверку выдержал. Собака бегает по кругу, всё более приближаясь к открытым банкам тушёнки у котла. Стоящая на окопчике бээмпэшка никак не привлекает собачьего внимания, а от кухни с тушёнкой собаку отгоняют водители, слегка съездив назойливому животному по заднему мосту.
   Чеченцы понимают, что их ловко провели, и что доказать наличие уничтожения и поедания свежатины им не удастся. Комендант кивает и делегация, скорбно понурив головы, убывает из лагеря восвояси. На месте подрыва заряда с остатками коровы они долго о чём-то совещаются, видимо, принимают в качестве собственного оправдания версию о подрыве коровы на мине.
Это не ускользает от внимания миномётчиков. После того, как делегация скрылась, к нам прибывает командир  миномётчиков, сонный и похмельный старлей с просьбой уделить кусочек свежатины. Он тоже имеется в наших планах и замыслах, поэтому получает свою законную долю.
   Мясо извлекается из тайника и закидывается в котлы, часть варится, а часть – начинает жариться. Никаких  других ингредиентов не предполагается, так как в данном случае говядина выступает, вполне, самостоятельным блюдом. У всех обитателей поляны обильно выделяется слюна. Время – двенадцать ноль-ноль.
   В это время над районом появляется пара штурмовиков СУ 25. С грохотом они кружат по непонятной воздушной спирали над горами и сопками, высматривая одним им ведомую добычу. Я включаю коробочку «Пилота» - нашу примитивную связь с небом, слушаю обрывки переговоров лётчиков. Из тарабарщины ихнего общения становится понятно, что они пытаются обнаружить и уничтожить какую-то стационарную цель – блиндаж, сооружение, объект, о которой им накануне сообщила разведка. После слов «занимаем зону…» и «применяем оружие…» картина становится интересней. Самолёты парой проносятся над нашим холмом, затем, делают резкую горку и начинают пикирование, где-то, километрах в семи от нас. Все обитатели нашей поляны высыпали на брустверы и с большим интересом наблюдают боевую работу асов-штурмовиков. Оба самолёта с диким рёвом несутся в пике,  дают залп НАРами, на земле – огонь, дым, взрывы. Поднимается столб густого пламени, отдалённо напоминающий атомный гриб, это не характерно для авиационных ракет.
     Бойцы подпрыгивают, орут и машут руками, я ничего не понимаю. Подбегает «А», выхватывает у меня «Пилота» и подносит его к уху. Из палатки выскакивает Шевелёв и кричит вопросительно – Что? «А» с трагическим видом выдаёт матерную тираду, обозначающую окончание всего сущего, и, в свою очередь, рычит на низких басах в сторону дежурного связиста:
– Связь с комбатом, быстро.
Я хватаю бинокль и навожу на место горения чёрно-алого пламени. Да. Так и есть – один СУ врезался в землю. Его обломки хорошо видно на лысине высотки, подножие которой атаковала авиационная пара. Второй самолёт нарезает круги над местом катастрофы, «Пилот» транслирует его переговоры с Землёй.
«Пятьсот тридцатая группа – К БОЮ, НА ВЫХОД, ГОТОВНОСТЬ ПЯТЬ МИНУТ!!  - «А» в разгрузке и с автоматом вываливается из своей палатки, на ходу запихивая карту в подобие планшета, висящего на шее.
  Таким боевым я его давно не видел. Правильно, что он решил идти сам, сейчас на месте падения самолёта соберётся весь местный бомонд и там будет очень непросто. Моментально собранная группа начинает быстрое движение по направлению к месту падения самолёта. Я понимаю, что обстановка обострилась и бегу будить Андрюху, попутно командуя своим бойцам быть в готовности к немедленным действиям. Второй самолёт уходит на северо-восток.
     Время – двенадцать двадцать семь.

29 апреля (очередное продолжение)

   Мы отработали в этом районе почти месяц. Узнали все возможные места нахождения лагерей и баз боевиков, изучили все тропы и подходы к населённым пунктам, нанесли на штабные карты районы особого внимания и участки артиллерийских засад.
Были и серьезные результаты.
   Так, в середине апреля, после четырёх суток ползания под непрерывно моросящим, предгорным дождем наша группа, к вечеру, наткнулась в одном укромном лесном местечке на прячущийся от того же дождя под самодельным лесным навесом, дозор из двух промокших и продрогших боевиков, которые, слегка, подзабили на службу. Иначе ничем нельзя объяснить то обстоятельство, что столкновение произошло, практически – в упор и без последствий. Мне несказанно повезло, что за сырой ватой тумана я первый уловил какие-то невнятные, еле слышимые посторонние звуки, которые никак не могли быть отнесены к категории дождливого леса. Замерев сам, с приподнятой кистью левой руки, я пол часа всматривался и вслушивался в происходящее, пока картина не стала окончательно ясной.
    Отойдя вниз по тропе на сотню метров, и понаблюдав за местностью ещё с полчаса мы с Андрюхой установили, что впереди, по тропе находится окоп с дозорными противника, которые прячутся под самодельным навесом из клеёнки и веток, имеют радиостанцию-«говорилку», сильно вымокли, замёрзли, и вот-вот должны смениться.
     Дождавшись смены проспавших фишку на двух других - сухих и тёплых, по ушедшим, промокшим дозорным мы определили направление, где может быть их лагерь или база, прикинули на карте и предложили «наверх» произвести артиллерийский налёт на квадрат. Сильно рисковали при этом, лагерь мог быть в другой стороне, но, в итоге, всё обошлось.
     Группа откатилась, отошла из района, пробравшись сквозь мокрые, густые и колючие кусты, на соседнюю высотку и в течении получаса наблюдала адский ад – по предполагаемому лагерю навернули, вероятно, залпом целого дивизиона «Градов».
    Небо порвалось не по швам и свалилось на землю с жутким шумом в тысячи децибел, молниями и чёрным дымом. Ложбину затянуло чёрным смогом из горелого азота и мокрой древесины вперемешку с вывернутыми камнями, кустарником и землёй, грохот стоял такой, что можно было орать в полный голос, совершенно не беспокоясь о слышимости, уши заложило напрочь, нос забило запахами сырой земли и сгоревшей взрывчатки. Всю ночь мы пролежали, вслушиваясь и внюхиваясь, таращась в темноту и растирая грязными кулаками воспалённые от недосыпа глаза.
    Утром, с величайшими предосторожностями, еле-еле перемещая свои замёрзшие и промокшие насквозь, туловища в пространстве, подолгу останавливаясь и выжидая, мы вернулись к месту, где вчера нами был замечен дозор.
    На месте окопчика с навесом была огромная куча земли вперемешку с камнями и остатками деревьев. Никаких следов или останков дозора не нашлось. Перейдя через небольшую лощинку, мы вышли на край поляны, где и должен был быть по нашим расчётам лагерь боевиков. Точнее – бывшей поляны.
    Перепаханная гигантскими, беспощадными мотыгами, участок местности в пару гектаров был завален кучами земли, стволами деревьев и кустарников, ошмётками каких-то тряпок и палок, мокрыми, красно-бурыми кусками мяса в, неопределённого вида, лоскутьях.  Тяжёлый запах смерти стоял вокруг, перемешиваясь с военной химией сгоревшего гексогена.
     Кое-как, с большим трудом, облазив, самые края развороченной поляны, я с двумя бойцами, в итоге, насобирал на доклад командованию несколько совершенно разбитых в полный хлам, стволов оружия, непонятного назначения электронные штуковины с радиодеталями и обрывками проводов, обрывки листов с каракулями на незнакомом языке и две ступни в кроссовках, когда-то принадлежавшим разным людям.

     Прикинув все обстоятельства и, посчитав стволы, Андрюха доложил, что уничтожена база боевиков, три блиндажа, запасы продовольствия, взрывчатки, боеприпасов, самодельных взрывных устройств, а также - до пятнадцати боевиков. Командование запросило подтверждение результата. Мне пришлось потратить несколько ценных кадров личной фотоплёнки старенького китайского Кодака, чтобы мастерски запечатлеть наиболее жутко выглядящие куски бывшей человеческой плоти, и отвязаться от необходимости тащить это мясо в базовый лагерь. Остатки оружия и другого военного хлама мы набросали на плащ-палатку и доставили в базовый лагерь в качестве трофеев, подтверждающих наш героический подвиг.
    На следующий день в лагерь пожаловал вертушкой сам комбат. «А» встретил его разогретой тушёнкой, крепчайшим чаем и рапортом о работе групп за две недели, продемонстрировал трофейный металлолом и запросил замену – личный состав, практически, не спал две недели, потерял четверых раненых и питался одним сухим пайком.
   Комбат, хмурясь, выслушал рапорт, пока вертушки кружились в своей карусели над высоткой, от чая и, тем более, тушёнки, категорически отказался, забрал мой фотоаппарат, недовольно покривив губы, на прощание по-корчагински сообщил, что смены не будет, так как остальной состав батальона впахивает не менее нашего. В утешение пообещал представить весь личный состав к наградам.
      После чего, комбат отбыл, оставив нам мешок с сигаретами, чаем, растворимым кофе и тремя шматами жёсткого и несъедобного армейского сала.
Мы продолжили работу.

   Объявляю общий подъем негромко, совсем не по-военному. Просто, обходя лагерь, подхожу к каждой палатке и негромко произношу – «Подъем, время семь ноль-ноль». Орать, строжиться, щеголять уставами на войне не принято, кому надо – тот услышит и поднимется, кому не надо – услышит тоже и сделает то, что ему положено в это время. По крайней мере – у нас в отряде.
   Первыми из своей палатки выходят на свет божий "А" и замкомбата, майор Шевелёв. Негромко переговариваясь, они обходят по кругу нашу импровизированную поляну-оборону, внимательно осматривая местность в бинокли и негромко беседуя с охраняющими лагерь бойцами. Потом принимают мой доклад, который я им довожу в форме свободной беседы, не упуская, однако, необходимых военных деталей.
Постепенно лагерь оживает. Бойцы, кучками начинают готовить нехитрый солдатский завтрак на микрокостерках, быстрых, бездымных и жарких.       
   Меню не отличается разнообразием, точнее – оно ничем не отличается от вчерашнего и позавчерашнего – индивидуальные рационы питания и их компоненты. Из которых бойцы с большим умением и фантазией готовят разнообразные блюда походной, солдатской кухни.
    Вообще, по всем нормам довольствия, сухим пайком возможно питаться не более трёх суток, но – кого это здесь беспокоит – какие-то там, никому не нужные нормы. Есть приказ и боевая задача, а питаться борщами будем дома. Такова, приблизительно, логика рассуждения вышележащего начальства. Несколько раз вертушки, доставляющие нам боеприпасы, батареи к радиостанциям, те же сухпайки и прочее расходное имущество, привозили продуктовые наборы от ротных старшин, которые те всеми возможными методами умудрялись накапливать в своих хозяйствах.
   К делу отправки гостинцев с Большой Земли старшины подходят с особым старанием, ибо это – значительный индикатор их работы, оценка старшинского труда сильно влияет на положение и авторитет ротного старшины в военном обществе. Для этих целей задействуются все возможные явные и тайные связи и пружины, влияние и материальные стимулы, ведётся тонкая психологическая и агентурная игра, заключаются союзы и сделки.
   Отправить работающему в отрыве подразделению лучший продуктовый набор – дело чести каждого старшины. Все они серьёзные и солидные дяди за сороковник, потёртые и побитые военной житухой, прошедшие сами все возможные неприятные места и отобранные на должности многоуровневой системой выборов, одобрений и согласований. Попав на должность старшины роты армейского спецназа, человек должен обладать определённым складом ума, набором навыков и способностей, среди которых -  обеспечить своих людей, находящихся далеко в отрыве и без отеческой старшинской опеки – один из ключевых. Сил и средств на это дело старшины не жалеют, оттого и вертушки снабжения – долгожданны и всеми нами очень любимы, хотя и нечасты.
   После завтрака "А" собирает всех, мало-мальски значимых полководцев местного масштаба под брезентовым навесиком возле своей палатки для короткого совещания.  Присутствуют все оставшиеся в строю командиры групп,  все сержанты (что нехарактерно для российской армии), фельдшер-санинструктор и пехотный прапорщик-техник роты, старший тройки бээмпэшек.
Доводится общая обстановка с изменениями за ночь, обстановка в отряде и в батальоне, задачи, стоящие перед нами на текущий день, распределяется дежурство и всевозможные  материальные блага – боеприпасы, взрывчатка, продукты, вода. Медик докладывает о здоровье личного состава.
    Я, вместо Андрюхи, который еще спит, сообщаю, что в нашей группе личный состав здоров, накормлен, вооружен и экипирован, оружие в наличии, исправности, боекомплектом обеспечен, к немедленному бою готов. А удовлетворённо кивает. Шевелёв идет к связистам – докладывать командованию об отсутствии у нас проблем и получения всевозможных ценных указаний.