?

[sticky post]Заглавный пост
jarus88
2
Это я.
Древняя, покрытая пылью и глиной бээмпэшка, чихнув, заглохла, слегка качнувшись. Из люка выглянуло копченое лицо мехвода в обрамлении потерявшего всякий цвет шлемофона, и поблескивая зубами произнесло: "приехали" с длинным и замысловатым матерком в придачу.
Я спрыгнул с "брони" и в этот момент Вован, который был очень неплохим фтографом и пользовался не китайскими мыльницами, как все мы, а какой-то замудреной зеркалкой скомадовал - "Санёк, улыбочку. Фото на память!" Улыбаться не хотелось. Не хотелось вобще ничего - ни есть, ни пить, ни спать. Сил осталось только на то, чтобы изобразить некое подобие улыбки, да молча кивнуть, давай, мол, Вован, фотай меня, если тебе это зачем-нибудь надо.

Я родился в Советском Союзе. В 91 году, узнав о ликвидации СССР равнодушно  пожал плечами. Проблем хватало иных. За это равнодушие пришлось потом платить, и очень дорого, и очень долго. Теперь моя Родина называется Россия. Второй раз я ошибаться не буду.

В блоге запрещено все то, что запрещается законами РФ и правилами ЖЖ. Остальное  - на мое усмотрение.

Краткосрочный отпуск - это вещь!
jarus88
Вполне себе, материальная. И я - в нём.
27-го - обратно, на колчаковские фронтА.

Всем удачи, здоровья, успехов и всеготакого, самого лучшего.
Следующий отпуск - непонять, когда и сколько, нынешний - ветеранский. Живите за нас тут, на полную катушку, с воем, визгом, драйвом и экшеном, с хрустом и брызгами в разные стороны :)

Оперативная пауза
jarus88
Пока записей не будет.
"Позвала нас Россия, как бывало не раз...." (ц)

Точка пересечения (продолжение)
jarus88
В девяносто третьем, весной, командир собрал всех имеющихся в наличии, контрабасов и отправил их в Москву, куда недавно перебралась знаменитая на весь бывший Союз, "Школа абвера", точнее - школа
прапорщиков воздушно-десантных войск.
Там, погусарив пол года, я увидел всё, чтобы навсегда вызвать в своём сердце полное отвращение к столичной территории и людям , которые там находились. Запомнилось, пожалуй, больше всего, безудержная и скоротечная войнушка в кроваво-грязном октябре, где одни москвичи с пеной бешенства и ненависти у широко раскрытых ртов, палили изо всех стволов по другим москвичам, с такими же, безумными и налитыми кровью, глазами. Красивые
гирлянды трассеров, летающих в ночном небе над Останкино, большая лужа крови в переулке, недалеко от парка имени Павлика Морозова, да чёрный столб дыма, поднимавшийся над многострадальным Белым Домом.

Запомнился, так же, наезд на нашу скромную военную организацию конкретных пацанов с района, что-то не поделивших в разборке с пьяным майором-преподом, вышедшим вечерочком за добавкой и , слегка, подискутировавшим с охраной районного киоска.
Майору, как и положено - вломили. Мы, как и положено - вывалили гурьбой под старым славным лозунгом "Наших бьют!", разобрав попутно мимостоящий забор. Как и положено - вломили в ответ хороших десантных люлей всем, кто попался под руку, особо не разбираясь и не вникая в чужие проблемы.
На следующий день встретились с бригадой, которая присматривала за порядком на раёне и перетёрли с ними за жизнь. Нам был продемонстрирован, вполне себе, в заводской упаковке, одноразовый гранатомёт РПГ-18,
прямо в багажнике стоящей у московского тротуара, чёрной затонированной "девятки". Мы сказали в ответ, что такого барахла у нас больше и пригласили ребят на стрелу на свой полигон, находившийся неподалёку. Предложено было ребятам, так же, в руках держать фанерные щиты, для колориту и атмосферы события, так сказать.
Поразмышляв, братва решила с нами не нагнетать и разойтись по нулям, пообещав в отместку, не продавать нам пиво в подконтрольных киосках после десяти вечера.
Новоиспечёнными прапорами-десантниками, мы вернулись в полк.

Валентир посмотрел на меня, щуря свои лихие будулаевские глаза, положил руку на плечо и произнёс: - "Что, парень, теперь ты в нашем строю. Достиг. Уважаю"
Лейтенант Тарасов не сказал ничего, только молча и крепко пожал руку.
Потом загорелся Кавказ. Произошло это как-то буднично и негромко, по крайней мере, в начале. Какие-то телеграммы, суета, распоряжения, команды. А потом в полк приехала комиссия.
Каждый, кто служил в армии знает, что такое комиссия, спустившаяся сверху, с самого неба, чтобы разнести в молекулы и покарать низших негодяев-лентяев, вечно всё делавших не так и не там.
В этот раз было проще и страшнее.
Несколько потемневших, усталых донельзя, прокопчёных порохом и пожарами, полковников, небритых, в свитерах и бурых от засохшей глины, ботинках, непрерывно курящих и долго молчащих.
- Готовьтесь, мужики, там жопа. Вчера в один только , полк, привезли двадцать семь гробов. Там всё по взрослому. В тот день я закурил.
Завертелось кровавое и огромное военное колесо, обещая скорые перемены в жизни каждого из нас и страны, в целом. Пласты и плиты сдвинулись, судьбы людей, полков, стран и городов
резко встали на дыбы и понеслись вразнос. Лица и события крутились со скоростью весёлого детского калейдоскопа и, чаще всего, на экранчике которого, появлялся красный цвет.
Это тема отдельного рассказа, здесь в этой теме затрагивать войну будет не совсем уместно.
Запомнились очень сильно сборы батальона, одинокая коробка с сигаретами и просроченным печеньем, стоящая посреди каптёрки, дикие слухи и новости из пылающего региона, да вязаные шапочки с помпончиками, которыми снабдили нас жадные торгаши-коммерсанты.
Запомнилась тоска в солдатских глазах, нарочитая бравада и последняя ротная пьянка офицеров, дрожащие руки и заплаканные глаза женщин, серые, враз, постаревшие лица детей.
Но рассказ мой сейчас не об этом. Рассказ - о точке пересечения, к которой мы медленно и плавно приближаемся, не торопясь и не спеша, обходя круг за кругом, словно группа армейского спецназа вокруг душманской базы.
Что же это за такая загадочная точка, спросите вы, и будете абсолютно правы. Два километра текста и - пока что, никаких точек на горизонте?
Слушайте же, дальше, друзья мои и постарайтесь не заблудиться в густом и широком лесу моего неторопливого красноречия.
Дело было летом, в промежутке между двумя чеченскими кампаниями, когда ситуация зашла в тупик в стране, в целом, и в войне - в частности. Я сидел, разморенный пятничным тёплым солнышком на греющей зад, парашютной платформе, рассуждая, чем бы заняться на выходных - то ли попить как следует, с пацанами доброго местного пива, славного своей традицией далеко окрест, то ли, съездить в посёлок, к родителям, помочь-таки, поборов природную лень, прополоть эту чёртову картошку, без которой, однако, зимой, было совсем туго и плохо. Пока что, побеждало пиво.
Как вдруг, возле склада ВДТ * лихо и пыльно тормознул командирский УАЗик. Оттуда вышел Петрович - наш любимый и глубокоуважаемый Начальник Кафедры, как называли его все за глаза, ну а в самих глазах Петрович был, конечно же, заместителем командира полка по воздушно-десантной подготовке.
- Саня, дело есть - кратко и по-военному проинформировал Петрович - купол надо уложить, основной, запаску. Как для меня, вернее - как для твоей мамы, понятно?
Я немало огорошился и удивился подобному предложению.
Всё дело в том, что я с некоторых пор подвизался при воздушно-десантной службе - той, которая заведует парашютами и всем, что с ними связано. В результате непрерывных реформ и перетрубаций моя старшинская карьера была приостановлена, рота была расформирована, и меня, памятуя моё прыгающее прошлое, приняла в свои крепкие и надёжные объятия, Кафедра, отправив, вначале, учиться на специалиста службы, а потом - вручив очень крутой и желанный , сине-белой эмали, знак - "Инструктор-парашютист" с немалой латунной циферкой посредине. Совершенно заслуженно, вручила, попрошу заметить, ибо, только тот, кто сдавал экзамены на звание десантного инструктора, знает, насколько это ответственное и муторно-нелёгкое занятие.

Достигнув порога и открыв двери своей мечты, я в душе успокоился и пошёл не спеша. Карьера моя состоялась, должность была непыльная и почётная, прыжки в полку, потихоньку, начались, радуя руки и мозги, которые начинали трудиться в интересных, важных и нужных делах. О деньгах, за их полным отсутствием, печалиться не приходилось, да и, к тому же, подворачивалась подработочка - охранять по ночам, ночь через две, киоск барыги, который платил исправно, кормил задарма сникерсами и разрешал утром взять одну бутылку палёной тухлой водки, которую можно было тут же, прямо у киоска, загнать ханыгам и забулдыгам, поимея к зарплате охранника ещё некоторый приятный бонус.
Короче говоря, жизнь вошла в ровную и стабильную колею, которая просматривалась на много времени вперёд. И приказ Петровича об укладке купола был, что называется - в строчку и в карму, кому, как не технику службы ВДС уложить купол для прыжка какого-нибудь, хорошего человека?
Купол, скомканный в сумке, из командирской машины достал , глядящий на мир через губу, водила-контрактник, имеющий в полку статус обособленной и неприкосновенной личности - водителя командирской машины. В армии
это очень высокого ранга, птица. Почти что, как кладовщик продовольственного склада. Общаться с таким, надо осторожно и умеючи.
Купол был необычный, для десантных войск - не совсем, характерный и штатный. Это меня ничуть , не удивило и не озадачило, ибо, укладывать пару десятков парашютных систем я умел , что называется - на экспертно-молекулярном уровне. Расстелив укладочное полотно, вместе с солдатиком-помощником, заботливо выданным мне в пользование всевидящим начальством, я уложил парашют, медленно, чётко, как на картинке-плакате, коими щедро и часто были увешаны стены всех помещений Кафедры. Уложил этап, проверил, дальше пошёл. Следующий этап, только ручки-умельцы летают туда-сюда, да идёт работанька - легко и споро. Никуда не торопясь, разглаживая знакомые складочки, клапана и стропы, делая паузы и вглядываясь в правильность и строгость линий рисунка, не переставая удивляться где-то в подсознании, гению человечества, придумавшему прыжки с парашютом.

Уложив, проверив, похлопав для надёжности, тугое серое пузо с чёрным номером на плотном авизентовом боку, я отдал парашют, вместе с такой же, любовно уложенной запаской водиле и с чувством выполненного долга честно поехал вечерним автобусом домой, под выпрошенную у Петровича, субботу, справедливо полагая, что одним пивом сыт не будешь, а картошка - завсегда в нашем обществе была стратегическим продуктом.
Через неделю, в серый и дождливый понедельник, прямо с построения, меня вызвал в штаб взмыленный посыльный, с большими, вытаращенными глазами и съехавшим набок, бессмысленным и древним штык-ножом.
- Вас - в особый отдел вызывают, таищ прапорщик - бодро лупанул он залпом, огорошив меня с самого ранья и полностью подтвердив весь массив пословиц, поговорок и прочей народной мудрости, касающейся первого рабочего
дня недели.
Особый отдел, чтобы вы понимали - это военная контрразведка. Как и все обитатели окопов, я не очень стремился попадать туда под каким-нибудь, даже самым незначительным предлогам, помня накрепко способы, возможности и методы работы их гражданских коллег - "серых костюмов". Однако, и отказаться от такого вежливого предложения у меня духу не хватило. Сопровождаемый сочувственным взглядом посыльного, я, постучавшись, чётким старшинским шагом впечатался в квадрат открытой, оббитой железом, двери, ведущей в тёмную и прокуренную неизвестность.
За столом сидел всё тот же "костюм", сменивший добротный индпошивовский пиджак на пятнистый чешский камуфляж и, нелепо смотрящуюся в этом месте, ярко-голубую десантную тельняшку. В углу пёстрыми мечущимися пятнами что-то бубнил новомодный японский телек, закольцованно показывая какое-то праздничное мероприятие.
- Садись.
Не добавляя ни имени, ни звания, ни должности, "серый костюм" армейского образца мотнул головой на стул, подозрительно похожий на своих собратьев по лубянским подвалам тридцать седьмого года.
- Парашют ты укладывал? - взяв пульт, "костюм добавил звука и ткнул пальцами в экран.
Я с недоумением посмотрел в серую коробку с непонятной надписью "Фунай" и похолодел. Нет, не так - меня дёрнуло током. В тысячу миллионов вольт и сколько-то там, ампер. Я с ужасом смотрел на свою верную смерть вперемешку с глубочайшим позором, которая транслировалась на экране. Там, кто-то сильный и умелый, боролся за жизнь, стремглав летя вниз, опутанный полувывалившимся из ранца, куполом и болтающимися мокрыми бельевыми верёвками, стропами. Снизу мятым ватным комком трепыхалась белая масса запасного парашюта, что говорило о немалой квалификации и самообладании прыгающего, который яростно размахивая руками, пытался отсрочить свою смерть.
- Он выжил - "костюм" нажал на паузу.
- Пока что, мы рассматриваем это, как нарушение правил полётов, прыжков и подготовки к ним. Но Москва требует, чтобы мы переквалифицировали дело, на покушение на жизнь государственного служащего.
Или - терракт. Ещё раз - ты укладывал парашют?
- Я - у меня случился шок. Я ничего не понимал, хотя, вряд ли, такое могли снять где-то в студии, технологии тогда были не те.
- Но я так не укладывал, это не я, я так не умею - слова одуванчиковыми парашютиками плавно и тихо растворились в никотиновой тиши, и откуда-то явственно послышался запах сырого кирпичного подвала
с глухой, выщербленной стенкой в конце.
- Рассказывай. Да не сочиняй ничего, сам знаешь, у нас тут всяких полно. Дураков только нет.
"Костюм" достал белый лист бумаги и открыл пачку статусного "ЛМ"а.
- Кури.
------------------
ВДТ * - воздушно-десантной техники

Точка пересечения (продолжение)
jarus88
Через месяц я уже был новоиспечённым сверхсрочнослужащим Воздушно-Десантных войск молодой державы, стремительно несущейся в свое очень светлое и безоблачное будущее.
Гвардейский парашютно-десантный полк того времени и места представлял из себя, крайне, печальное, рвущее душу, зрелище. Больше всего он напоминал израненного, уставшего в
смертельной битве, солдата, отступающего всё дальше и дальше от родимого порога, куда-то в тёмные и неведомые дебри, в которых ему и предстояло благополучно помереть, брошенному и забытому своей страной.
Полк прибыл в сибирскую ссылку из бывшей советской союзной республики, где, вмиг, спятившее население, под руководством скользких и хорошо натасканных личностей, потребовало от русских оккупантов убираться с небольшим чемоданчиком, подобру-поздорову в свою немытую Россию.
Оставив в тёплых и уютных некогда, краях половину матчасти, жильё, приличное количество офицеров и прапорщиков, полк перемахнул из края смуглянок, вина и тёмных южных ночей в дикие и суровые сибирские края, которые уже начинали покрываться лихим октябрьским снежком.
Глядя на то, что некогда называлось гвардейским десантным полком, хотелось выть в голос в бессильной злобе и тоске, и палить длинными очередями в тех, кто всю эту вакханалию затеял и организовал, радостно потирая мягкие , потные ладошки, под лозунгом перестройки и ускорения.

В казарме, где располагалась моя рота, не было ничего. Ничего - это, совершенно, ничего. В ней не было окон. Совсем, ни стёкол, ни рам. Не было дверей и косяков. Пола. Проводов. Водопроводный и канализационных труб. Не было туалета и умывальника. Не было батарей и труб отопления. Более всего, казарма напоминала сталинградские развалины, в которые зачем-то завезли одуревших от происходящего и такого максимально-экстремального быта, небольшое количество дембелей-десантников. Ледяной сибирский ветер-пройдоха с удивлением рассматривал, присвистывая, изнутри комнат, некогда, теплые и уютные кирпично-штукатурные внутренности. Пахло смертью, холодным тленом, ржавым железом и прошлой, беззаботной жизнью.
Ротный, командовавший тремя бойцами, пытавшимися кое-как занавесить оконные проёмы зелёным брезентом, удивлённо спросил меня - не спятил ли , я, часом, придя служить в этот беспросветный бедлам, в котором ничего десантного не будет ещё много лет?
Но мне было всё равно. Я твёрдо знал и понимал, что теперь нет такой силы на свете, которая может вытолкнуть меня отсюда за большие, зелёные ворота с красной пятиконечной звездой
и двумя ярко-жёлтыми самолётиками, весело везущими вверх толстую морковку парашютного купола. Пусть даже, моя сбывшаяся мечта - без окон-без дверей, с занавешенными брезентом, окнами.
Через неделю, на построении остатков полка, начальник штаба зачитал приказ о зачислении в список части вновь обретённой военной формации - военнослужащих контрактной службы. Нам, полутора десятку окрестных фанатов военной службы, выдали нашу мечту детства, к которой мы ползли одинаково упорно, но, разными путями - голубые береты и краснознамённые гвардейские знаки. Вечером я выпил с пацанами-неофитами целую бутылку водки в одно лицо, благо, командование этот момент предвидело и снабдило нас заранее, внеплановым выходным. Когда я, пошатываясь и, периодически, блюя, передвигался к месту своей временной дислокации - общаге с поэтическим названием "Одинокий самец", в окружающей радужно-пляшущей алкогольной действительности
иногда возникало ухмыляющееся лицо бравого Лёлика, в фуражке-аэродроме и беломориной в зубах. И я в бессильной злобе лупил эту темноту, пытаясь засадить в лёликову наглую морду свой крепкий десантный кулак, по самый локоть.

Мечта исполнилась и началась, собственно, служба в тех самых продуваемых всеми ветрами, Воздушно-десантных войсках. Через некоторое время из столицы прибыли несколько высокопоставленных полководцев, которые в полуприказном порядке предложили всем присутствующим, принять присягу уже другой, новообразованной стране. Тогда мне это было не очень важно - понимание важности момента, я, вызванный в холодный кабинет штаба, с щелястыми разбитыми рамами и древней светло-коричневой полировкой, равнодушно ответил, что один раз присягу уже принимал, а, как учили меня военные люди тех времён - присягают один раз и навсегда. На слове "один раз" самого толстошеего обладателя кучерявой папахи начало потряхивать, он грозно и властно прорычал нечто невразумительное и не предусмотрительно пообещал, что не принимавшие присяги служить в новой армии не будут. Командир же, полка, скромно сидевший с краю стола, при этом, сделал глуповато-смешное лицо и лихо и незаметно подмигнул мне, дескать, правильно мыслишь, пацан, кто же кроме нас тут ещё будет служить? Этот, бывший комиссар человечьих душ, что-ли? Через пару дней он уберётся отсюда в более тёплые и цивилизованные края, а мы останемся, тащить службу и разгребать нагреблённое. А присягу мы и правда , уже принимали один раз. Этого достаточно для честного вояки.
Проблема решилась сама собой. Когда московским гостям показали, сколько на текущий момент полк имеет некомплекта, вопрос с присягой отодвинулся на второй план, ибо, практически, под открытым небом, без охраны, оставалось несколько тысяч единиц оружия, боевая техника, парашютные системы.
Кроме того, без нужного догляда оставался арсенал кадрированной дивизии, располагавшийся от нас неподалёку. Там караул несли уже подполковники и майоры, в связи с полным отсутствием солдат и ситуация была накалена до предела. Кудрявые головы, покивав и покривив, лица, отбыли, мы же, остались, что называется - тащить службу.
Как таковой, службой это назвать было сложно, сейчас мне даже трудно подобрать определение той деятельности, которой мы занимались первый год существования полка в сибирском захолустье. Пожалуй, что - мы выживали. Существовали. Находились в пункте. Не могу даже, выразиться и подобрать слова, чтобы вам было понятно - как это всё выглядело.
Весь полк состоял всего из двух рот - роты охраны и роты обеспечения, полторы сотни солдат и плавающего количества офицеров и прапорщиков, плюс - прибавилось некоторое количество новоиспечённых контрабасов, как немедленно окрестили нас раз и навсегда, все окружающие.
Рота охраны бессменно стояла в карауле, охраняя от полчищ мародёров и всякого рода, любителей халявной наживы, остатки имущества полка, с таким трудом вывезенного из тёплых краёв и покрываемого слой за слоем, сибирским снегом и рыжей и наглой, сибирской же, пылью.
Всеми остальными делами занималась рота обеспечения - строила, кормила, топила печи, ездила, мела снег, копала ямы, таскала ящики, чинила машины. Жили остатки славного некогда, полка с многолетней историей, идущей от кровавых полей Великой Отечественной, как натуральные бомжи, коих в те славные постперестроечные времена в округе было в достатке и изобилии. Отопления не было и два этажа казармы отапливались буржуйками, дымя и коптя нещадно, прожирая горы угля и остатки деревянных конструкций. Туалета тоже не было, солдаты бегали в
заледеневшую жёлтым, неглубокую, но, широкую канаву, а то и просто - на верхние этажи, когда мороз и злючий местный тягун-ветер были очень чувствительными. Умывались они от случая к случаю, за отсутствием водопровода и необходимости, как таковой, бани у них не было, несколько раз по договору с городскими властями, их возили в гражданскую мыльню.
Вскоре такая военная гигиена дала о себе знать в полный рост. В полку начались вши, корь, паротит и дизентерия, двое солдат умерли от развившегося коревого энцефалита. Местная, постперестроечная и свободная донельзя, пресса с новорыночным гоготом и бесстрашием обрушилась на наши лысые головы, ехидно и откровенно издеваясь над командованием полка во всех своих видах и ипостасях - в газетах, на телевидение, местных радиостанциях.
Предлагалось множество рецептов для командира завшивленной части - от постройки сибирской баньки на, якобы, существующей у командира, даче, до, более радикальных решений - разогнать, посадить, разжаловать. По-моему, где-то мелькали идеи со шпицрутенами.
Когда терпение командира лопнуло окончательно, он пригласил наиболее одиозных и остроязыких писателей и журналистов в расположение полка, на экскурсию, к первоисточникам, так сказать, информации, обещая честно показать всю правду, как она есть.
Проведя толпу вкусно пахнущих поддельным парфюмом и контрафактным табаком, толпу с камерами и микрофонами на задний двор солдатской столовой, командир полка приказал открыть двери в подвал.
- Снимайте. Фотографируйте. Пишите. Обличайте - широким, приглашающим жестом командир показал в чёрный проём, откуда ядерно пахнуло жуткой вонью.
- Там трубы все вырваны, украдены, погнили и стоки со столовой текут просто на пол, в подвал. Скоро зальёт по самый пол и столовая остановится. Сейчас зима, ремонт трубопровода и канализации невозможен. Чтобы отремонтировать трубы в подвале, надо его очистить. Не кормить солдат я не имею права - это преступление. Очищать - некем, людей нет. Слушаю ваши предложения или могу принять помощь по очистке подвала от стоков. Желающие есть - помочь? Потом, приглашаю посмотреть на банно-прачечный комплекс.Там обстановка чуть хуже.
Толпа красивых журналистов, расталкивая друг друга, ломанулась со двора, зажимая носы и сдерживая спазмы. Самый наикреативнейший оператор попытался, было, заснять всю эту эпическую картину с, кишащим крысами, подвалом и стоящим рядом, хмурым командиром, но, не имея должной квалификации и навыка в пребывании в сильно пахнущем объёме, ретировался вслед за коллегами, судорожно зажав рот, нос и глаза.
Ни о какой боевой подготовке речь не шла - задача стояла простая - не умереть, не погибнуть в жестоком бою с горой проблем, просуществовать, как единица новообразованной Российской армии.
Офицеры всеми правдами и неправдами пытались перевестись куда угодно из этого кошмара, жёны, прозябающие в ледяных комнатках общаг, набитых тараканами , разводились и разбегались, справедливо полагая, что жить в таких условиях нормальным людям невозможно и никакая любовь тут спасением и помощью не будет, тем более, что перспектив никаких не просматривалось.
Кто-то с горя запивал горькую, которая в отличии от южных напитков, убивала людей гораздо быстрее и качественнее, меньшими объёмами. Кто-то забивал на всё и занимался мелкими
делишками, типа помощи коммерсантам или даже, местным бандюкам, кто-то просто не ходил на службу, пребывая в неизвестных местах. А кто-то - тащил, что называется, эту лямку, как
советская терпеливая лошадь-пехота, привыкшая всю свою жизнь к лишениям, недоеданию, невзгодам, морозам, грязи и проблемам.
Командовал ротой обеспечения молоденький старлей, стройный и светлый, как сама Рязань. Жена - красавица и умница с пятилетней дочуркой помогали ему скрасить нелёгкие испытания военной судьбинушки, весело смеясь , встречали своего военного папку вечером, возле казармы и шли в продрогшую и прокуренную насквозь, общагу с единственной электроплиткой в углу и умывальнику с тощей, кристально ледяной струйкой воды.
Смотреть на эту картину было радостно с одной стороны, и тягостно - с другой, но, очень теплый и добрый лучик света эта семья окружающему миру давала.
Эх, судьба военная ....
В том самом, памятном и страшном, девяносто девятом году, светлый и стройный ротный, уже в должности комбата, после академии,переводясь к новому месту службы отправил своих родных к маме, в Москву, обещаясь приехать на следующий день. Благо, Москва, ехать недалеко.
Взрыв прогремел в пять утра.
Дом на Каширском шоссе был кирпичным, поэтому, он не сложился, как панельное здание, а скрошился в гору кирпича, растерев в кровавую пыль всех, кто в этот момент там находился.
Красавицу жену и белокурую дочурку так и не смогли ни опознать, ни идентифицировать по мелким фрагментам, просто записали, что они были там. Вместе с мамой. В августе того же года, почерневший от горя и ненависти, комбат парашютно-десантного полка повёл свой батальон в атаку на дагестанскую высоту, захваченную бандитами и убийцами, решившими построить в России, небывалого размера, джамаат. Тогда многим казалось, что уже - всё, сопротивление бесполезно и бессмысленно, после Первой чеченской такие настроения в обществе были, что называется, обычным делом и российская обескровленная, нищая, голодная, оборванная армия никак не могла наскрести , хотя бы, двадцать тысяч штыков, чтобы остановить чёрную плесень , поползшую из-за гор, недобитую в девяносто шестом и щедро разросшуюся к концу века.
И тогда, комбат встал в полный свой рост. Немногим это было во все времена дано - вставать из окопа первым. Очень немногим. Вставать в полный рост - это привилегия избранных. Тех, кто потом веками служит образцом всем остальным. Эталоном. Легендой. Как на всем известной фотографии.

Комбат повёл свой поредевший, донельзя, усталый батальон в атаку, как в том самом, сорок первом, под Москвой, имея одно желание - выполнить боевую задачу и , добраться-таки, хотя бы, до одного живого бандита, чтобы перегрызть ему глотку и, потом успеть рассказать об этом, глядя прямо в голубое небо, по которому бегут белокурые быстрые облачка. Добраться, доползти, даже - теряя сознание от потери крови, не думая об оторванной руке и занемевшей намертво, перекрученной жгутом и заколотой промедолом, простреленной ноге. Батальон тогда боевую задачу выполнил.
Юрий Викторович Цветов, Герой России. Честь, мужество, стойкость.
Но всё это будет потом, попозже, это всё послезнание, которого я не мог ни предвидеть, ни, даже, предположить.
Вначале, же, в первый год службы, помню своё тягучее и нудное размышление в бесконечных нарядах дежурным по полуразваленной, промороженной будке с гордым названием "контрольно-пропускной пункт" о том, что зря я залез в эту , слегка военизированную бодягу. Кончилась советская армия, а российская ещё не началась и неизвестно, когда начнётся, да и начнётся ли?

А работать сторожем или строителем можно и за деньги, на гражданке, не обязательно для этого носить камуфлированный бушлат и портупею. Так рассуждал не один я, кстати, а, наоборот, очень многие.
Кто-то из командования сообразил, каким клондайком стала ситуация и начал потихоньку налаживать с окружающим миром коммерческие связи, под нормальным лозунгом Зелёной лягушки капитализма - "Всё на продажу!" и "Делай бабло!"
Пострадавших оттаскивали и выносили - кого куда. Командира одной из рот, например - в обычную городскую дурку, куда он закатился, сильно кося от уголовной статьи за продажу ящика неучтённого в сумятице переезда, тротила.
Один из полководцев умудрился продать даже БТРД - десантный бронетранспортёр, разбитый корпус которого нашли на месте боёв-разборок в одной из южных республик. На мелочёвку, типа работы солдатских команд на, разного рода, дядь и контор, никто внимания не обращал. Кормит дядя солдатиков - и ладно.
Вскоре, после первой зимы, длинной и холодной, как и все остальные зимы в Сибири, состоялся первый призыв. Пришедшие служить, пацаны, выглядели инородным телом, чистым и свежим, на фоне коптящего небо дрянным углём, бомжатника-казармы.
Молодые российские граждане, которых призвали в, некогда, гордость и красу армии, искренне не понимали - куда и зачем их привезли и чем им предстоит заниматься, и что им делать в этой разрухе.
Использовались, все они, конечно же, как дешёвая и дармовая рабочая сила для приведения территории и помещений полка хоть, в какой-то мало-мальский военный вид. Почему тогда к нам не загнали пару батальонов стройбата или, на худой конец - бригад строителей - для меня осталось загадкой, как и для всех остальных. Похоже, командованию было вовсе, не до каких-то там, никому не нужных, казарм-солдат-портянок.
Но, вот, однако же, врезался в память один эпизод, красным пунктиром пронёсшийся в серых и унылых военно-строительных буднях.
В карантине, как тогда назывался батальон молодого пополнения и где я был в то время, старшиной одной из рот, шла утренняя зарядка. Рота стриженых, круглоголовых, лупоглазых и одинаковых в своей инкубаторности, солдатиков, лихо размахивая руками, побежала по широкой и беконечно-круглой бетонной дорожке, заряжаясь оптимизмом, сибирским морозцем и, нагнетая и, без того, нечеловеческий аппетит.
Как вдруг, послышался шум голосов, крики команд, строй остановился, сломавшись, окружив кучку сержантов, сгрудившихся посреди дорожки.
- Э, алё, чё там такое, а? Становись, рота! - я подбежал к толпе. На дорожке лежал молодой солдат, навзничь, широко раскинув руки. Бросилась в глаза неестественная бледность лица и синюшные, как у переевшего ягоды-черники, губы.
- Вы что, уроды, спятили что ли? Все сядете, дебилы! - я взревел в голос, готовясь карать и метать.
- Старшина, да мы не причём - сержанты моментально запричитали в унисон - он сам упал, он вообще дохлый какой-то, он на третий этаж кое-как поднимается! Мы его не трогали!
Эта фраза про третий этаж торкнула меня куда-то в левую сторону груди, отдавшись в левую же, руку, и я завопил, как ненормальный:
- В медпункт его, бегом, идиоты!!
Подхватив сомлевшего солдатика в охапку, дюжий сержант ринулся напрямки, по газонам , как матёрый медведище, утаскивающий задавленного телёнка в таёжные буреломы.
Через десять минут из полкового медпункта зелёной кругловатой и лобастой ракетой полетел УАЗик с начмедом в кабине и мигающими подфарниками, за неимением проблескового маячка. Все оказалось просто и страшно.
У мальчика с детства была мечта, такая же красивая и высокая, как у меня - стать десантником. Офицером, защитником Родины. Но мальчику не повезло. Он родился с пороком сердца и
армия для него была закрыта навсегда. Тогда мальчик решил судьбу обмануть и в ВДВ попасть окольными путями, а там - как карта ляжет. Воспользовавшись развалом и бедламом, творящимся
в стране, он сумел обмануть каким-то образом, медицинскую призывную комиссию, благо, та ловила, в основном, тех, кто служить не хотел и косил от армии теми или иными способами. На желающего служить, обычно смотрели с немалой долей удивления, считали их малахольными и препятствий не чинили. Так мальчик попал служить в наш гвардейский полк.
Но судьбу обмануть нельзя, а порок сердца - это не больной зуб и анальгином тут не отделаешься.
Командир полка, узнав о таком поступке, пришёл к солдатику в кардиологию, лично.
- Скажи, сынок, ты зачем в армию пошёл? Ты же вообще не должен служить, тебя призвать не имели права. За такое дело кое-кто и присесть может, в места, отсюда недалёкие. Зачем это тебе надо было?
- Товарищ полковник, я хочу быть десантником. И я им буду. Мне осталось на полигоне пострелять, присягу принять и с парашютом прыгнуть - мальчик смотрел на полковника большими , тёмными глазами на бледном, худом мальчишеском лице, очень внимательно, смело и уверенно.
- Никого садить никуда не надо, это я сам обманул медкомиссию, как - не скажу, не надо ничего разбирать и искать, никто там не виноват. Прошу вашего разрешения продолжить службу.
И командир десантного полка, прошедший Афган, кипящие кровью, горячие точки больной страны, выпрямился, пожал осторожно слабую, подрагивающую руку мальчика, с синими тропинками вен и прозрачными ручейками капельниц, и едва заметно, шмыгнув носом, пообещал:
- Десантником ты будешь. Это я тебе обещаю.
Несмотря на протесты врачей, мальчика свозили на полигон, где ему дали пострелять из автомата, пистолета, прокатили в боевой машине и разрешили пальнуть из полковой драгоценности - противотанкового ракетного комплекса. После чего, отвезли на аэродром, где он сделал пару кругов над гарнизоном, сидя в кабине трудяги-"аннушки", самолёта лесопожароохраны.
В день присяги мальчик в новеньком камуфляже, десантном тельнике и с красной папкой в руках, негромким, но, твёрдым голосом, зачитал текст военной присяги.
Командир подарил ему свой берет и осторожно пожал своей лапищей, подрагивающую бледную ладошку.
- Теперь, вы - десантник, товарищ рядовой. А кто сомневается в этом - пусть обращаются ко мне. Я это подтвержу любому. Дальнейшая ваша служба будет проходить в запасе.
Через три года мальчик умер, не дождавшись в своём глухом сибирском углу, очереди на операцию.

Точка пересечения (продолжение)
jarus88
А в ту пору, в советской стране, между тем, набирали обороты очень странные и необычные процессы. На занятиях по партийно-политической подготовке, не очень тщательно скрывающий своё фрикативное "г", замполит отдела Курченко, спрашивал странное: - "Что же хглавное на нынешнем этапе развития социалистического
общества в нашей стране, хга?"
И млел, как сытый столовский котяра, когда слышал чёткий и звонкий ответ бойца первого периода службы:
- Перестройка и ускорение, та-ащ капитан!
- Верно, рядовой, хгладко излахгаешь. А наша с вами - какова же основная задача, га?
- Всегда быть готовым выступить на защиту социалистического Отечества!
- Маладец баец! Сержант! Блахадарность в карточку бойцу - сехгодня же!
Я вернулся домой на том самом щите. Сбитый, подбитый и убитый морально, до самого кончика ярко начищенных дембельских форменных туфлей. Мать вздохнула с облегчением - "Ну и слава Богу, сынок, с этой армией, всё, что не делается - не делается к лучшему. У нас, вон, соседняя республика - начали бунтовать, русских вытеснять, оттуда все поубегали. Живи гражданской жизнью, как все".
Батя был ещё попроще - "На работу, давай, нехер дурью маяться."
Read more...Collapse )

Точка пересечения (продолжение)
jarus88
Возвращение в город было триумфальным. О нас настрочила передовицу местная колхозная газетка, сопроводив надпись, как обычно, самой неудачной фоткой отвратительного качества. Комсомольский городской секретарь с довольной, как у мартовского кота, рожицей, пожал нам руки своей, традиционно, вялой и очень мягкой ладошкой. Предводитель леймановской речной ватаги, красноносый гопник и по совместительству, мастер спорта СССР, деревенский бугаище Качай, дуя на нас струёй мощного перегара пополам с вермутовским свежаком, пообещал общее покровительство и защиту от повседневных проблем, что, в целом, на тот момент, было, весьма, ценным приобретением и очень высоко котировалось в пацанской среде.
Парашютная секция в городе торжественно открылась и наша гоп-команда, на правах победителей судьбы понеслась дальше вверх, в ту самую синюю-синюю высоту, которую очень хорошо видно за дюралевым бортом.
Мы с Сашкой с фанатизмом и упоением неофитов окунулись по макушку в тренерскую работу. Укладки учебных парашютов, теория прыжка, физуха до трясучки в руках и ногах, спортивная стрельба из винтовок и пистолетов - народу и дел было много, дни пролетали, как длинная и нежадная очередь зелено-красных трассеров над ночной степью - быстро и, стремительно угасая.
Read more...Collapse )

Точка пересечения (продолжение)
jarus88
- Фактически, ребята хотят служить в советских Воздушно-десантных войсках. Это очень хорошая и правильная идея - начал он вещание бодро и оптимистично.
У меня, тем не менее, затряслось правое колено.
- С этой целью - продолжал "серый костюм", расхаживая по начальственному кабинету, как по своему персональному - они написали письмо. Депутату Верховного Совета СССР, между прочим...
В этом месте тишина в кабинете стала ещё тише, а звенящая пауза была, до невозможности, канонична и театральна.
- И им пришёл ответ. Наверняка, там всё написано очень хорошо и правильно - с этими словам "костюм" жестом столичного фокусника, выступающего перед провинциальными зрителями, двумя пальцами извлёк из кармана пиджака серый почтовый советский конверт, стоимостью в одну копейку, но, с внушительным и ярким алым штампом на лицевой стороне - "Депутат Верховного Совета СССР". Такой конверт стоил, конечно же, гораздо дороже любого количества копеек, или, даже - сотен рублей.
Это был советский пропуск в лучшую жизнь, индульгенция и охранная грамота, одновременно. Это была наша безоговорочная и чистая, как слеза социалистической комсомолки, победа.
Но тут коварный Сашка, решив добить поверженного противника нанёс ещё один, решающий удар. Страшной силы. Внезапный и неотвратимый, испепеляющий и валящий всех вокруг, наповал. Он был сродни атомной бомбе, или, скорее - Засадному полку славного Дмитрия Ивановича Донского, который в Куликовской конкретной разборке решил-таки, исход процесса и закрыл тему трёхвекового нагибания россиян какими-то восточными скотоводами.
Сашка в той самой, полной тишине, деревянным подростковым голосом процитировал зазубренную им, цитату из "Крыльев Родины" про важность патриотической работы и необходимость помощи первичным досаафовским организациям. Вот теперь, это была полная и безоговорочная победа нокаутом. С такой фразой поспорить было нельзя никому, даже обладателю серого костюма. Это был лом. Титановый. Из обеднённого урана. В спину советской бюрократии, вовремя подобранный, извлечённый и воткнутый в самый нужный и подходящий момент.
Теперь и "серый костюм" открыл рот буквой "О". ГОРОНО пошла по лицу красными пятнами. Милицейский майор уронил карандаш на мягкий ковёр. "Секретарь" поднял брови ещё выше и недоуменно уставился на Сашку. Сцена была - ну, впрямь, как в гоголевском "Ревизоре", крутом и эпохальном шедевре о разведённых лохах.
Положение-таки, спас всё тот же неунывающий и всемогущий "костюм". Он весело рассмеялся, помотал головой и сообщил окружающим, что воспитание в целом, комсомольская и патриотическая работа в городе поставлена отлично, находится на должном уровне (в этом месте ГОРОНО поменяла цвет пятен на белые), что об этом будет доложено в самые высокие инстанции (в этом месте поперхнулся и закашлялся "Секретарь")
и, что, ребятам необходима будет помощь от властных структур, чтобы хорошее дело не заболтали и не забюрократизировали.
"Комсорг" закрыл, наконец, рот и согласно замотал головой, радостно улыбаясь. Милицейский майор разочарованно прикрыл блокнот и полез под стол за карандашом.
- Да, пацаны, что там товарищ маршал-то, пишет? - деланно поинтересовался "серый".
Я осторожно разорвал драгоценный конверт.
"Уважаемый Александр - пересохшим горлом я начал издавать звуки - сообщаю вам, что ваше обращение рассмотрено..."
Далее, маршал авиации чётко, коротко и лаконично сообщил, что идея наша - очень хорошая и правильная, соответствует курсу партии и советского правительства, что стремление служить в ВДВ - похвально и достойно всяческой поддержки и что вскоре мы совершим парашютные прыжки. Это он нам обещает.
- На прыжки пригласить не забудьте - хохотнул "костюм", хлопнув нас по плечам. Мы небрежно пообещали.
Из кабинета мы вышли победителями, хотя и с совершенно мокрыми спинами, в школу в этот день решили второй раз не идти..
Через неделю из краевого аэроклуба в наш ДОСААФ был командирован хмурый и неразговорчивый парень, инструктор по подготовке парашютистов-перворазников, который собрал в тире всех желающих приобщиться к небу.
С собой он, так же, привёз два учебных купола, старые и потраченные нелёгким трудом, "дуба" - Д-1-5У, а так же, две "запаски", которые вызвали в наших стройных рядах неофитов-парашютистов глубокие сомнения в возможностях спасти кого-либо, в принципе.
Начались занятия, где нам коротко рассказали про историю парашютизма, теорию и правила поведения в воздухе, при приземлении, а потом начались учебные укладки куполов.
В парашюты я влюбился с первой же секунды, как только увидел их и смог потрогать руками. Это была всепоглощающая и оглушающая любовь, как матери - к родному ребёнку, как к нашей советской Родине, как у конченного алкоголика - к утренней бутылке холодного пива.
Я выучил устройство парашюта наизусть и мог пересказывать его по памяти с любого места или, даже - задом наперёд. Я выклянчил у инструктора книжку - "Техническое описание № 9254-70 и инструкция № 9255-70 по укладке и эксплуатации тренировочного управляемого парашюта Д-1-5у" - и переписал её в свою тетрадку.
Я измерил все детали, стропы и швы у купола и ранца, ширину и длину всех лямок, лент, ремней и клапанов.
Я узнал пределы на разрыв и разлом всех деталей парашюта - пряжек, карабинов, кнопок, люверсов. Я, наверняка, знал его ничуть не хуже самого Генерального конструктора и этот кусок, затейливой формы, ладно скроенного и крепко сшитого перкаля, капрона и авизента со стропами, снился мне каждую ночь, словно любимая девушка.
Мы с Сашкой позабросили школу и пропадали в тире целыми днями, оттачивая мастерство укладки и в сотый раз совершенствуясь в теории прыжка. Мы укладывали его вдвоём. Мы укладывали его поодиночке. В темноте, наощупь. С завязанными глазами. Одной рукой. На скорость. Одной рукой с завязанными глазами на скорость. Если бы можно было укладывать купол кверх ногами, то мы бы это обязательно сделали, но инструктор запретил нам, наконец, маяться дурью и купола отобрал.
Мы, как угорелые, носились по накиданным по двору, покрышкам, укрепляя голеностоп. Прыгали с любой возвышенности, имитируя приземление и я, чуть было, не вывихнул себе ногу, что меня изрядно напугало. Мы орали, как оглашённые, заветное: - "Пятьсот один, пятьсот два, пятьсот три! Купол! Осматриваю купол!" пугая окрестных алкашей и мамочек, выгуливающих коляски под весенним солнышком.
Наконец, в один из ярких солнечных апрельских дней, ровно сорок лет назад, я шагнул в открытую дюралевую дверь деловито тарахтящей над безбрежной степью, зеленобокой "аннушки", которая разродилась
в моменте десятком новоявленных парашютистов. Тугой поток воздуха ударил мне в лицо. Я громко (как мне казалось) прокричал каноничный отсчёт про "пятьсот один" и полетел.
Это был настоящий полёт. Меня, моей души, моего сознания, моей жизни. Я летел и курчавый, темноволосый Икар весело махал мне руками-крыльями, кружа надо мной в синем-синем и холодном сибирском небе.
Я очень точно помню все свои ощущения в первые прыжки, отчётливо и ярко, как будто это случилось вчера. Я чётко понимаю, что страха не было, ни, перед прыжком, ни в самолёте, ни перед приземлением, видимо, сказались мои приобретённые навыки и привычка бродит по горам и всевозможным дебрям в тайге, где страх заменяется холодным расчётом и работой рук и ног.
Трижды я был счастлив в эти апрельские дни, и улыбающийся "серый костюм" сделал-таки, фотку со мной и не постеснялся подарить её мне на память.

После совершения положенных трёх прыжков нам вручили свидетельства, значки, пожал руку хмурый инструктор и, тут же, небесным призраком умчался в то самое синее небо, увозя от нас нашу первую любовь - парашюты
и надежду на дальнейшее продолжение отношений.
Второй пункт плана - "Стать парашютистами" - был выполнен. На повестку дня вышел ещё более сложный, третий пункт - "Стать лучшими парашютистами в округе".
Мы не стали заморачиваться с идеями и пошли по проторенной дорожке - снова сочинили очередное письмо Покрышкину и отправили его по тому же адресу. Во втором письме звучала просьба расширить и углубить процесс, дать нам возможность заниматься парашютным спортом постоянно, и, конечно же, ответ не заставил себя долго ждать. Снаряд попал в одну воронку дважды, что вызвало немалый переполох в округе и начальственных умах.
В этот раз всё было более конкретно и серьёзно, ибо, проблема приобрела системный характер. Нас с Сашкой вызвали в краевой центр, в комитет ДОСААФ, на самый главный ихний ковёр. Седовласый, похожий на , средних размеров, медведя, председатель краевого комитета, с тщательно скрываемой ненавистью, поведал нам, что наша просьба рассматривается, возможность организации секции парашютного спорта в нашем городке изучается,
ну, а, пока, что - нам предлагается в составе сборной команды нашего славного города, поучаствовать в первенстве края по парашютно-прикладному многоборью. Положение нам вручили, других пояснений нам не давали, как, где и что делать - вопросы остались за кадром. Вы, дескать, хотите - вы и трудитесь. Мы вам возможность организовали.
Лейман, ухмыльнувшись, перечитал тощую брошюрку "Положение о соревнованиях" и вынес свой лейманский вердикт:
- Вас хотят подставить, пацаны, большие дяди, которым вы хвост прищемили своей писаниной. Так-то - всё конкретно, работа проделана, ребят пригласили, команда создана, все дела...
Да только на соревнования приедут реальные лоси - разрядники, кэмээсы, у каждого опыт и под сотню прыжков, а у вас- три штуки - как с колхозного куста - картошки. А там надо на точность приземления работать, чего вы не умеете совсем. Обделаетесь там по полной, скажут - "бесперспективные" и вопрос закроют. Хм, умно, да. Это они умеют - Лейман длинно сплюнул и пошёл на Реку, гонять очередную партию своих отморозков-печенегов.
Мы приуныли. Здесь поделать ничего нельзя было, в принципе. Количества прыжков нам было не нарастить никак и никакие полководцы, даже самые заслуженные, нам в этом помочь не смогли бы.
Но Бог тогда уже наблюдал за нашей воздушно-наземной вознёй и, видимо, где-то она его развеселила, ну, или - подняла настроение, и Он решил-таки, нас в ведре не топить, а дать побарахтаться ещё немного - авось, что путнего и получится из этих шалопаев...
Мы в составе своей предполагаемой команды - я, Сашка, Серёга и Наташка - сидели в кабинете Леймана и в сотый раз перечитывали затрёпанные листики с текстом Положения, как вдруг, в кабинет вошёл Он. Нет, не Бог. Его заместитель по воздушно-десантным войскам в нашем городе.
Это был Витя Ярощук, статный широкоплечий парень, наш "старшак", недавно отслуживший и работавший ныне, на великой стройке, совмещая работу с некой комсомольской деятельностью.
Выглядел Витя, как и положено всякому дембелю тех времён и мест, очень круто и впечатляюще. Синие новенькие джинсы "Монтана", венгерский батник на кнопочках, умопомрачительный и расстёгнутый до низа, на мощной волосатой груди, тёмно-синие кроссовки с заветными тремя белоснежными полосками, "дембельская" "Мальборина", приклеенная в уголке губ и лихой, гвардейский чуб, вкупе с белоснежнейшей улыбкой.
- Здорово, салабоны! - громко поприветствовал Ярощук наше унылое собрание.
- Помощь нужна, поговаривают на деревне, не? Комсомол своих не бросает, а - наоборот, подставляет вам крепкое дружеское плечо, понятно? - мы вяло кивнули, впечатлившись, однако, бравым внешними видом Ярощука.
- А, да, забыл представиться - расстегнув нагрудный карман своего супербатника, он достал оттуда фотокарточку, сделанную уже в нашем, городском ателье. На ней Ярощук был в самой полной
и эталонной дембельской десантной форме - лихо сидящий на затылке, голубой берет, кристальной белизны, аксельбант, погоны старшего сержанта, пять положенных десантных значков, и одинокая, тёмного серебра, медаль, на левой стороне кителя.
- А за что медаль-то - поинтересовалась Наташка. Нам, пацанам, по статусу о таких вещах спрашивать было не положено - надо будет - сам расскажет.
- За боевые заслуги - лаконично сообщил Ярощук и его авторитет повис в прозрачных перистых облаках, на недосягаемой для нас, высоте.
- Короче, салабоны, слушай сюда - Ярощук посерьёзнел. Взгляд его стал колючим, деловитым и твёрдым.
- Городской комитет комсомола постановил помочь нашим молодым парашютистам в организации команды для поездки на краевое первенство по парашютно-прикладному многоборью. Меня откомандировали, чтобы сконструировать из вас какую-никакую, команду и на предстоящих соревнованиях в крае мы не обосрались. Мы - это вы, я и наш город - Ярощук осторожно глянул на Наташку.
- Но, "не обосрались" - так в ВДВ задачи не ставятся, это не по-нашему. Советский десант не мыслит такими категориями - "чтобы не обосраться", ясно?
Мы кивнули.
- Делать надо так, чтобы обосрались все вокруг, кроме нас. Даже пословица такая в ВДВ есть - "Никто кроме нас", понятно?
Мы опять кивнули, поражённые стройной, железной и непостижимой военной логикой.
- Поэтому, задача ставится в следующем виде: порвать всех. Сначала - повдоль, а потом - поперёк. Понятно?
Мы в очередной раз кивнули. А что нам оставалось ещё делать?
Ярощук тут же приступил к выполнению столь, ответственной и сложной задачи по десантному, что называется - с неба об землю и - в бой.
- Так, положение я просмотрел и изучил. В принципе, всё делаемо и решаемо, но вам придётся поднапрячься. Понятно?
Мы хором кивнули в очередной раз.
- Система построена таким образом: первая часть соревнований - физуха. Бег, кросс, три кэмэ для пацанов и кэмэ для девок. Ты - как, бегаешь? - Ярощук воззрился на Наташку.
- Первый по лыжам и лёгкой атлетике - обиженно буркнула та.
- Нормально, пойдёт. Потом там - подтягивание, стрельба, плавание, но его , скорее всего, не будет, у них там бассейн закрывается на ремонт, ребята поузнавали... заменят каким-нибудь, метанием
гранат. Короче - это всё - лёгкие вопросы. Это мы достигнем, и сделаем всех. Занявшие первые три места по физухе, автоматом попадают в финал, где разыгрывают медали в прыжках на точность.
Ну, там - там подготовим теорию методически грамотно, а дальше - всё зависит от вашего фарта, погоды и удачи. На старт, салабоны.
Тут же, прямо с места, Ярощук проверил наши спортивные кондиции. Мы пробежали, подтянулись, кинули по учебной гранате и стрельнули по десять патронов в тире. Результат нас впечатлил.
Но Ярощук наши впечатления очень быстро нивелировал и стёр в ноль.
- Вы что, салабоны, думаете - двадцать пять раз подтянулись, пробежались и с этим вы поедете места получать в финале, э? В чём вы бегали, салабоны? В тапочках? в маечках?
Это всё полная херня! Так в ВДВ не бывает, салабоны. Короче, сегодня у вас день подготовки, так и быть, а с завтрашнего дня начинаем работать по-взрослому, как положено в армии.
Две тренировки в день - утром и после обеда, а вечером - самостоятельная работа над собой и своими слабостями.
Чтобы жизнь вам лёгкой не казалась - найти кирзовые сапоги, портянки, солдатские ремни, фляги, эх, "эрдэшек" здесь не достать, ладно - найдите старые пиджаки, набейте карманы камнями и позашивайте их.
Понятно?
В этот раз мы кивать не стали.Уж, больно, зловеще весь этот спортивный набор, прозвучал. Но, деваться было некуда, назвался груздем - будь всегда готов. Так учила нас суровая жизнь с самого раннего детства.
На следующий день мы пробежали свой первый в жизни, кросс в солдатском ремне. А потом, после обеда - второй.
Началось форменное и фундаментальное издевательство над нашими молодыми и неокрепшими организмами. Ежедневные тренировки, кроссы, сбитые пальцы, голеностопы, натёртые спины, содранная перекладиной, кожа на ладонях, формулы расчёта прыжка при различных значениях скорости ветра, высоты и скорости самолёта, вертолёта, работа прессом, стрельба из всех положений, метание килограмовой гантели вместо гранаты...
Где-то через полтора месяца мы стали постепенно стали набирать необходимую Ярощуку, форму.
Школу закончить нормально не удалось - и мне и Сашке корячились справки, но комитет комсомола порешал вопросы и нас аттестовали автоматом. Мы пахали, вкалывали, корячились как проклятые, таская на себе набитую песком, фляжку, с полными карманами камней и вид у нас был ужасный, хотя, и - очень спортивный. Ни грамма жиринки, осиная талия, широченные плечи и толстокожие ладошки, вкупе с , абсолютно, лысыми головами и чёрно-загорелыми лицами.
В первых числах августа Ярощук провел в очередной раз, контрольные тесты, сравнил наши результаты в пухлой и потрёпанной тетрадке и сообщил, что завтра можно выдвигаться в край, потому как , соревнования - послезавтра и спортивную форму мы потерять уже не успеем. А он свою задачу выполнил и готов представить нас на любой, самый высокий суд.
- Давайте, пацаны, удачи вам. Порвите там всех.
Первый раз он не назвал нас салабонами.
По прибытию на базу краевого аэроклуба нам стало понятно - почему и для чего рвал нам жилы Ярощук. Соревнования встретили нас всеобщим и глубочайшим презрением краевой столично-спортивной
богемы, к которой в гости нежданно прибыли очень колхозные и дальние родственники из деревенской глухомани.
Наша школьная синяя форма на фоне шикарных "адидасов" и "найков" смотрелась полным убожеством и нелепостью. А наши сандали - вызывали у собравшихся спортсменов жуткий булькающий смех и веселье, переходящее в откровенное ржание.
"Не обращайте внимания, салабоны. Хорошо смеётся тот, кто стреляет лучше" - так говорил нам Ярощук, предвидя заранее эту ситуацию, и мы вежливо улыбались в ответ на местное фырканье в кулак.
К тому же, у нас была слава "писателей - попрошаек", посмевших нарушить покой могущественного Председателя краевого комитета ДОСААФ, а такое в местной среде не прощалось. Короче говоря, атмосфера
никак не способствовала высоким спортивным достижениям.
На построении команд мы стояли в самом конце, чтобы своим крестьянским видом не портить благостно-красивую спортивно-прикладную картинку Большого События Уважаемых Людей.
Презрительно ухмыляющийся начальник склада воздушно-десантного имущества, выдал нам старые и подразбитые прыжковые ботинки, безразмерные синие штаны от лётных комплектов, в которых, вероятно,
поумирало не одно поколение начинающих пилотов аэроклуба.
На следующий день начались сами соревнования, физическая подготовка. Что тут сказать? Всё было, достаточно, грустно и напоминало избиение младенцев боксёрами-тяжеловесами.
Первые три места турнирной таблицы были наши - я, Сашка и Серёга. У женской половины первой была, конечно же, Наташка.
Мы сделали сборную тусовку по всем видам и результатам, в одни ворота. Сашка подтянулся сорок пять раз, мы с Серёгой - по сорок. На кроссе мы прибежали , финишировали, отдышались, и сели на скамейку отдохнуть.
После этого начали финишировать следующие участники забега. Гранату мы метнули, как три добрых гранатомёта, в стрельбе нам тоже не было равных. Отжималась Наташка, как швейная машинка того самого триста двадцать третьего класса, без вариантов и конкурентов.
На подведении итогов первого этапа соревнований судейская коллегия и сам Председатель с удивлением таращились на наши стоптанные сандалеты, не подозревая, что после солдатских кирзачей прибежать
в них самыми первыми на любой дистанции - естественное положение дел и вещей.
На ужине самый главный претендент на чемпионство, какой-то местный спортмен-супермен всех времён и народов, подошёл к нашему столику и по очереди, пожав каждому руку, поздравил с выходом в финал, после чего с ехидством, добавил:
- Посмотрим, как вы завтра на круг заходить будете.
На следующий день начались прыжки на точность приземления. Если очень честно - нам подфартила-таки, погода. Все спортсмены, кроме нас, совершали прыжки на продвинутых , "дырявых" куполах УТ-15, скоростных,
манёвренных, легко управляемых и не шедших ни в какое сравнение с нашими деревянными "дубами". Но случилась одна закавыка - ветер был нулевой. А для скоростных "утэшек" это была беда. То есть, стояла отличная тишайшая погода , совершенно, безветренная и тихая. И здесь "дубы" получали преимущество, как тихоходный ГАЗ-66 на лесной ухабистой дороге перед полированным седаном-мерседесом. Спортсменам-чемпионам надо было выкручиваться
набирать и гасить скорость, носиться петлями и кольцами по кругу, высчитывая сложные траектории подлёта к центру приземления. Когда как, у нашего колхоза было всё очень плавно и спокойно: вышли, открылись,
огляделись, и, не спеша, не торопясь, на своих двух с половиной кэмэ в час, плавно и нежно приближаться к тёмно-серому кружку, вокруг которого толпились изумлённые судьи.
Мы лихо и уверенно, не спеша и тщательно прицеливаясь, раз за разом садились в большой десятиметровый песочный пятак, а я даже пару раз - в его самый центр.
Перед финальными прыжками в десятке лучших нас было трое. Я шёл первым. Серёга с Сашкой замыкали десятку.
Вечером мы обсудили прошедший день, составили план завтрашней победы и, с предвкушением предстоящего успеха, легли спать.
Поднявшись в три часа утра я обнаружил одну странную и неприятную вещь - исчезли мои прыжковые ботинки, старые, растоптанные и сбитые, но, тем не менее, ценные, поскольку без них к прыжкам спортсмены не допускались. Я обшарил все закоулки спальни, переворошил все нехитрые пожитки, но ботинки, обидевшись за побеждаемых мною , местных спортсменов, ушли в неизвестном направлении.
Пацаны, и, даже - Наташка, тут же предложили свои. Но здесь меня ждала полная засада: все они были маломерки. То есть, абсолютные! Я носил лыжины гвардейского, сорок второго размера, а самые
большие, Серёгины были 38-го. Наташка в финальном заезде не участвовала и я с ужасом уставился на её розовые девичьи ступни.
Действовать надо было быстро и решительно, пришлось, морщась и скуля, втягивать ступни в обувь на четыре размера меньше.
Чкаловской походкой, вразвалочку, сдерживая стоны, я вышел на старт, финального прыжка.
В лицо мне дунул хороший такой, утренней свежести, ветерок, самолётик бодро и весело прогревал на средних оборотах свой движок, полным ходом шла проверка парашютов "в козлах и на козлах", как
метко шутили тёмно-синеодетые инструктора-вэдээсники.
Ступни мои сжимал медленно, но неумолимо , зверский и неотвратимый испанский сапог, сбоку, ехидненько улыбаясь, косились на мои ботинки, коллеги по состязанию - всё в это благодатное и красивое
августовское утро напоминало мне, тыкало в лицо и громко кричало о том, что борьба за свои желания и победы - жестокая и бескомпромиссная, слабых здесь не терпят и пинком отправляют на обочину жизни, ибо, первое место - одно, а желающих к нему пробиться - гораздо больше.
Когда мы взлетели, я уже плохо соображал от режущей боли в ступнях. Ни о каком расчёте прыжка речи не шло, я с трудом сдерживал слёзы и жгучее желание похлопать выпускающего по руке с просьбой об отстранении от прыжка. Я уже готов был абсолютно, начать стаскивать эти проклятые ботинки прямо в воздухе, не думая уже ни о чём, кроме выламывающей стопы, боли, но тут взвыла сирена и прозвучала команда "Пошёл!".
Как я вышел, как открывал купол, как спускался - это я не помню. Только сильнейший толчок об неприветливую землю, в затянутые крепчайшей советской кожей, ступни, заставил меня, наконец, расслабиться и потерять сознание, успев напоследок, прочитать в затухающем мозгу спасительную мысль - "Всё-таки - в финале...".
Очнулся я через много-много веков и лет, изрядно поблуждав по серым, бесцветным тоннелям подсознательного мира и его окрестностей, от резкого запаха, бьющего по ноздрям. Какая-то тётка в синей лётной куртке совала мне под нос нашатырь.
-Что с тобой, десантник, переволновался?
Я промычал в ответ и показал ей на ноги. Ловко срезав шнурки, тётка вмиг освободила мои многострадальные конечности и лихо, по-пацански, присвистнула, глядя на, вмиг, распухшие малиновые ступни.
На построение после соревнований я, как капитан команды, выходить был обязан, хотя мне этого совсем не хотелось, да и не очень-то и моглось.
Опираясь на две стариковские трости, любезно предоставленные мне аэроклубом, я ковылял в самом конце колонны радостно гудящих спортсменов. Собственно, после приветственного слова началось награждение.
Первое место, красивый золочёный кубок и призы, в виде комплектов фирменной спортивной формы завоевала сборная краевого аэроклуба. Солидные, мощные хлопки, негромкое, но, чёткое, поощрительное "ура", неспешный выход адидасоносного капитана. Поднятый кубок, улыбающееся лицо, объятия и пожимания рук.
Председатель краевого комитета, глядя в протокол, запнулся.Поднёс его поближе к лицу. Хмыкнул еле заметно.
А потом объявил на весь мир, на всю планету, на всю Вселенную, о том, что мы заняли второе итоговое командное место. Его слова встретила гробовая тишина.
Я его не слушал, пацаны и Наташка молча ждали меня неподалёку со своим нехитрым скарбом, готовясь отбыть восвояси. Мне было плохо, пусто и больно и совсем не верилось, что наша команда зачем-нибудь была здесь нужна. Но ВДВ не сдаётся никогда и готово повторить всегда всё с самого начала с таким же результатом - так говорил нам Ярощук, а, уж, он-то в таких вещах понимал - будь здоров.
Председатель прочитал о нашей победе ещё раз и вопросительно взглянул на спортивную толпу. Да, нам похлопали. И я выполз для получения заслуженной награды.
И оказалось, что я занял ещё и второе место в личном зачёте. А за мужество, волю к победе и что-то там ещё, такое важное и красивое, меня награждают специальным призом - индивидуальным парашютом, новеньким, со склада, "дубом" в комплекте с запаской.
Теперь аплодисменты грянули, ничуть не меньше, чем перед трибуной какого-нибудь, коммунистического съезда. Председатель долго жал мою руку и пригласил непременно стать чемпионом на следующий год. Кроме того, в нашем городе организовывалась внештатная парашютная команда и я назначался её руководителем.
Мы порвали всех повдоль, а потом - поперёк. Третий пункт плана был выполнен.

Точка пересечения (продолжение)
jarus88
Мы вышли из поселкового кинотеатра совершенно ошарашенные. Мы - это я и Сашка, мой друган-сосед по подъезду. Отец его - дядя Толя, статный русский мужичище метр восемьдесят роста и сто килограмм боевого веса с руками- лопатами потомственного советского пролетария, бульдозерист от Бога и десантник славной 98-й дивизии в бытность её, аж, в Белогорске, во времена оные. Отслужив в продуваемых всеми ветрами, войсках, дядя Толя приобрёл недюжинные и, самые разнообразные навыки, большую тягу к жизни,
умения встречать проблемы с характерным прищуром, мощнейший удар правой и неистощимый никогда, жизненный оптимизм.
Мой же, отец, при схожих с дядей Толей, габаритах, в десант не попал. Родился он в предвоенном сороковом, в Ростовской области, за которую дважды шли жестокие бои с евросбродом - немцами, испанцами, румынами, итальянцами, хорватами и прочими любителями сходить в Россию за проблемами. После чего в окрестностях деревни снарядов и бомб валялось столько, что вполне могло бы
хватить на ещё пару лихих, жестоких и долговременных сражений. Один такой снаряд и рванул в разведённом деревенскими ребятишками, костерке. По какой-то счастливой божественной случайности,
малой тогда, батя, отделался осколочным в левую руку, перебитым сухожилием и последующей пожизненной не разгибающейся рукой, что , конечно же, никак не помешало ему стать первоклассным механизатором самого широчайшего профиля, и добрейшим отцом троих советских пацанов, а так же, отпахать на советской целине положенные три года, бравым трактористом.
Видимо, его нереализованное желание служить стране и защищать её, какими-то неведомыми высшими путями передалось и перетекло в меня, сконцентрировавшись, развернувшись, и нанеся удар в самый нужный момент, как лихой и отважный парашютно-десантный полк в той самой зоне особого внимания.
Read more...Collapse )догадались, тоже называлось "горкомом". Там находилась вся городская советская власть, которая, на наш взгляд, занималась, богвесть, чем, судя по событиям, которые произойдут в стране совсем скоро, но на тот момент работа кипела, дела шли, народ сновал туда-сюда и нам с Сашкой стало страшно уже всерьёз.
Мордатый завёл нас в большой и просторный кабинет с классическим столом с полированными краями и квадратом зелёного сукна с сидящим по бокам, разнокалиберным народом.
Во главе важного стола заседал, опять же мордатый, с добрыми и внимательными глазами, в, хорошей ткани, костюме и замком из двух холёных пятерней. Я тут же, мысленно, обозвал его "Секретарём".
Мы с Сашкой встали напротив, как в известной картине про допрос коммунистов и экзекуция началась.
- Ну, молодые люди, рассказывайте - кто вас надоумил-то? - первым начал, сидящий сбоку, мужичок, с чуть, менее, холёными руками и менее широкими щеками, с ярко-алым комсомольским значком. По моей же, мысленной классификации - "Комсорг"
- - Чего надоумил-то? - приёмами диалога со школьным начальством я владел достаточно, неплохо.
- Они не понимают! Нет, вы поглядите на этих двух индивидуумов! - все присутствующие в кабинете дружно поглядели на нас, словно ожидая увидеть в наших личностях что-то необычное.
- А что нам скажет ГОРОНО? - председательствующий вяло повернул голову в сторону толстой тётки, восседавшей на краю стола и покачивающей плохо крашеной головой с , громадным, стратегического вида, шиньоном. Я тут же окрестил её "Гороно".
- Э-м, патриотическая работа в школе ведётся - бодро зарапортовала тётка.
- Так, например, мы сейчас выходим на декаду , посвящённую двадцать третьему февраля, планирование утверждено ....
И далее полился длинный и нудный монолог в советском социалистическом словоблудном стиле о планах, отдельных недостатках, бюро и заседаниях.
Мы ничего не понимали. Вызвать школяров во властный кабинет - это надо было иметь очень веское основание. Нечто среднее, между исключением из школы и изменой Родине.
Но таких проступков мы с Сашкой за собой не знали, поэтому и потряхивало нас, вполне себе, по взрослому, от ожидания чего-то необычного и тяжёлого.
Не каждый день можно было наблюдать первых лиц города вплотную, да ещё - занимающихся твоей персональной судьбой.
Расспросив нас о родителях, успеваемости, чем мы занимаемся в свободное время, коллектив обитателей кабинета с надеждой воззрился на начальство, которое с деланной ленивостью постукивало сложенной пятернёй по безукоризненно полированному краями, столу.
- Значит, так - начал монолог самый главный начальник.
- Вы, засранцы малолетние, прославили наш город на всю страну. В то время, когда ваши родители, учителя, все советские граждане работают, учатся, строят светлое будущее, на благо нашей страны, вы, решаете совершить провокацию.
Страшное слово ударило мне по мозгам. Я не очень понимал его значение, в нашем обиходе лексикон был попроще, но иногда я слышал его по телевизору, когда шёл рассказ об израильской, американской
или другой какой военщине, устраивающей провокации по всему миру. Звучало это из уст политических телевизионных говорунов очень зловеще.
У меня подкосились ноги.
- Они - начальственный розовый перст тыкнул в нашу сторону - начали строчить всякие непотребные пасквили, очерняя нашу городскую действительность и вводя в заблуждение вышестоящие инстанции. Вместо того, чтобы заниматься важными государственными делами, мы вынуждены обсуждать этих малолетних бездельников и их тёмные делишки.
Он так и произнёс - "делишки". На этом слове встрепенулся милицейский майор, сидящий в конце шеренги.
- Есть мнение - "Секретарь" поднял на нас с Сашкой, глаза, которые уже не казались ни мудрыми, ни добрыми - подумать о направлении данных персонажей в областное коррекционное учреждение.
Милицейский майор, доселе скучавший над открытым блокнотиком, тут же, судорожно застрочил ручкой, одновременно, покачивая лысой макушкой.
Я похолодел и ноги у меня подкосились ещё ниже. Областная спецшкола была особенным учреждением и имела дурную, чёрную славу среди окрестной шпаны. Её боялись вполне справедливо и обоснованно, контингент там был, даже по самым жестоким криминальным понятиям - отмороженный и полностью беспредельный, попасть туда означало с большой долей вероятности - поломанную жизнь. Причём, иногда - в прямом смысле. Если бы обитатели этой школы узнали о том, что мы загремели в неё за своё желание попасть в Воздушно-десантные войска, то нам бы попросту, ткнули бы в глаз черенком ложки и равнодушно отправили бы в низшую касту обитателей этого узилища. Государство и всё, что с ним связано, там очень не любили, перспектива была мрачной и вариантов не предполагала.
- Есть предложение, так же, рассмотреть на ближайшем пленуме состояние патриотической работы в городе, не только на уровне ГОРОНО, но и на уровне комитета комсомола.
В этом месте монолога вскинул брови и густо покраснел обладатель красивого значка с бронзовым профилем бывшего поселенца шушенской глубинки.Его, полный ненависти, взгляд, прожигал насквозь нашу синюю школьную форму, как принятый недавно на вооружение, "Пересвет".
- Есть мнение, что в данной работе имеется значительное число недостатков - начальственный бас достиг апофеоза, его голова вращалась, как противовоздушный радар эсминца, ведущего поиск жертвы
в безбрежном океане. Жертвы боялись поднять глаза на радар и искали на полировке несуществующие пылинки.
Крупные капли пота катились у меня по спине.
И в этот момент из дальнего угла кабинета раздался тихий, но очень уверенный баритон.
- Есть, так же и другое мнение, Иван Сергеевич.
Зазвенела тишина. Громовым раскатом скрипнул стул под "Секретарём". "ГОРОНО" равнодушно рассматривала свои ногти.
Иметь другое мнение, отличное от Первого лица города, в то время было невозможно. Заявить об этом в кабинете того самого лица, на совещании, в присутствии всех городских решал - было ещё более невозможно. Даже я, зелёный и глупый советский пацан, осознал и понял - в какую жуткую мясорубку попали мы с друганом.
- Есть и другое мнение, повторил неприметный, одетый в тёмно-серый костюм, пришелец из параллельного мира и соседней галактики. Все, сидящие за столом, пригнули головы и замерли в предчувствии землетрясения и последующего цунами. Милицейский майор застыл рукой над своим коварным блокнотом.
Рот Ивана Сергеевича оставался в виде буквы "О", брови, по-брежневски, густые, взлетели недостроенным домиком, да так и остались на широком, гладком лбу приклеенными лохматыми кустиками.
- Давайте рассмотрим ситуацию под другим углом - "Серый костюм" нисколько не опасаясь, предстоящих громов и молний, начал расхаживать по кабинету.

Точка пересечения
jarus88
Здравствуйте, дорогие мои читатели, проходите, садитесь,усаживайтесь поудобнее, развешивайте уши (шутка) и разувайте глаза.
Сейчас я расскажу вам очередную удивительнейшую историю, как всегда - про жизнь и её выкрутасы. В этой истории самым причудливым и невероятным образом переплелись судьбы множества самых разных людей, организаций, страны, общества.
Участниками её были герои Великой Отечественной войны, самые настоящие олигархи и нувориши, Воздушно-десантные войска и простые советские пролетарии, ДОСААФ, партийная номенклатура и подростки-хулиганы из сибирской глуши, вобщем, масса разнообразных персонажей, перемешанных во времени и связанных между собой странными и, на первый взгляд - не имеющими друг к другу , отношением. И во всех этих пертурбациях и событиях я принимал самое живое и непосредственное участие.
А начиналось всё в далёком 1978 году.Тогда на экраны страны победно вышел, а точнее - свалился с неба, великий, не побоюсь этого громкого слова, фильм - "В зоне особого внимания".
Помните? По глазам вижу, что помните :) Да, были времена и фильмы определяли судьбы и становились ориентирами...
Read more...Collapse )