?

Log in

No account? Create an account

[sticky post]Заглавный пост
jarus88
2
Это я.
Древняя, покрытая пылью и глиной бээмпэшка, чихнув, заглохла, слегка качнувшись. Из люка выглянуло копченое лицо мехвода в обрамлении потерявшего всякий цвет шлемофона, и поблескивая зубами произнесло: "приехали" с длинным и замысловатым матерком в придачу.
Я спрыгнул с "брони" и в этот момент Вован, который был очень неплохим фтографом и пользовался не китайскими мыльницами, как все мы, а какой-то замудреной зеркалкой скомадовал - "Санёк, улыбочку. Фото на память!" Улыбаться не хотелось. Не хотелось вобще ничего - ни есть, ни пить, ни спать. Сил осталось только на то, чтобы изобразить некое подобие улыбки, да молча кивнуть, давай, мол, Вован, фотай меня, если тебе это зачем-нибудь надо.

Я родился в Советском Союзе. В 91 году, узнав о ликвидации СССР равнодушно  пожал плечами. Проблем хватало иных. За это равнодушие пришлось потом платить, и очень дорого, и очень долго. Теперь моя Родина называется Россия. Второй раз я ошибаться не буду.

В блоге запрещено все то, что запрещается законами РФ и правилами ЖЖ. Остальное  - на мое усмотрение.

29 апреля (продолжение)
jarus88

В один из рейдов две наших группы умудрились залезть на минное поле. Это будет, вероятно, одно из сильнейших воспоминаний моей жизни, сколько бы её ещё ни осталось. Если, конечно же, я не попаду в подобное место ещё раз.
Мин в Веденском районе очень много, самых разнообразных, наших, чужих и, непонятно – чьих, карты минных полей не применяются по причине их полного несоответствия реалиям, поэтому предполагается, что заминирована вся окружающая поверхность вокруг. Без пауз и вариантов – сплошное минирование.     
    Однако, судьба решила, что уровень адреналина в наших обезвитамининых организмах, ещё пока, недостаточен, и проводник той самой судьбы указал нам соответствующее задаче, направление.
     После ночной засады мы всем своим дружным коллективом, двигались походным предбоевым порядком по, еле заметной, лесной тропинке, имея задачей к обеду выйти в район старой, заброшенной деревни с несколькими развалинами домов, и организовать там засаду. По оперативной информации Ханкалы, именно, в этих развалинах должны будут появиться боевики в течение ближайших пяти дней. Или – ночей. Или – не появиться.
   Наша пятьсот тридцать первая бодро топала по старой, нехоженой тропке во главе. Впереди группы, на удалении от остальной походной колонны, двигался флегматичный Тату с миноискателем и щупом в руке. Он, по всей видимости, для себя уже решил, что целым и невредимым из этой передряги не выберется, соответственно, причин для волнения у него и не было – результат уже известен заранее, а когда, конкретно, произойдёт взрыв – на то есть высшие силы, которые на кнопку нажмут в самый подходящий момент.
   Следом за Тату, на удалении от него, метров пятнадцати, шёл мой головной дозор в составе меня – старшего головного дозора, «лёгкого» пулемётчика-дембеля, рядового Чихрамова по прозвищу «Чих» и молодого бойца-полугодичника Егорова. Наша четвёрка - на спецназовском жаргоне – «мёртвая голова» -  минный трал, который должен попытаться первым обнаружить противника.
Обнаружив такового, мы должны были перед неминуемой смертью выявить все неприятности и предстоящие проблемы на пути основной разведгруппы, обеспечить боевое развёртывание в случае начала боя и, затем, героически погибнуть, чтобы составителям легенд, рассказов и баек про славные, спецназовские подвиги, было о чём посудачить под бренчание гитары на второе августа.
    Пройти нам надо было немного, по гражданским или туристическим меркам - совсем чуть-чуть, километра четыре. Даже, с учётом предгорной местности в «зелёнке» – это мало. Но у войны свое время и расстояниеисчисление, которые не всегда совпадают с топографией или географией.
     Шли мы по утреннему солнечному теплу, оглядываясь, приседая, иногда – падая на землю и неподвижно замерев, слушали лесную тишину, нюхали сырой весенний воздух в надежде первыми уловить незнакомые и нехарактерные запахи и шумы. Километр мы прошли за два часа. Время было к обеду.
    Вдруг Тату подал знак – покачал сапёрным щупом поперёк тропы. Это означало – запрет, мины, заграждения, непреодолимые препятствия.
Я дал знак группе «внимание» и подошёл к Тату, кося глазом под ноги.
- Что там, совсем всё бездуховно и тускло? – Тату, не глядя на меня, обречённо указал растопыренной пятернёй вперёд и вправо.
Я пригляделся и мурашки побежали у меня по спине, вперемешку с ледяными каплями пота. Вся поверхность земли слева и справа от тропы была, буквально, усеяна ПФМками – «лепестками», мерзкими противопехотными созданиями.
- Кажись, попались – голос Тату дрожал. Таким я его не видел ни разу. Мне стало не по себе. Я поднял согнутую в локте руку и присел, озирая окрестности тропы.
    В этот раз, похоже – действительно, попались. В траве валялось несколько кассет-хранилищ, скелетов, используемых для дистанционного минирования. Некоторые из них были со следами долгого лежания – грязь, коррозия, некоторые выглядели свежаком, как будто – вчера с конвейера. Стало понятно – минное поле и когда оно появилось – ведает один лишь, Аллах. Скорее всего – район засыпали минами много лет подряд, начиная с зимы 94-го.
Думать тут было не о чём, из таких мест надо уходить, откуда пришли, и, чем скорее, тем лучше.
Я показал Андрюхе широким, размашистым жестом, что вперёд идти – смысла нет, вправо-влево – тоже, если ты только, не решил для себя окончательно разъяснить вопрос о возможной жизни после смерти или удачной реинкарнации.
     Андрюха жестами попросил уточнить количество взрывоопасных предметов, на что получил от Тату исчерпывающе точный жест.
Надо было разворачивать предбоевой порядок групп, что в имеющихся условиях было не так легко – тропа узкая, а проверять наличие взрывоопасной гадости собственными живыми и тёплыми ногами охотников не было.
    Озираясь, ощупывая расслабленной ладошкой поверхность, поправляя постоянно съезжающий набок рюкзак, я пополз на карачках вдоль тропы назад, слыша за спиной полязгивание зубов и хриплое дыхание бойцов «головняка». Остальная группа смотрела на нас, как на живых покойников, отлично понимая, что теперь наши шансы на досрочный дембель резко возросли. Пятьсот тридцать третья ничего не понимая, но, готовая к любым неприятностям, сидела, ощетинившись автоматно-пулемётным ежом во все стороны.
     Дойдя до Андрюхи, я остановился, было, для получения ценных и просто указаний, но в это время с тылу, в небольшой, густой рощице, откуда мы недавно пришли, раздались несколько автоматных очередей. Пара трассеров прошла сильно выше и правее.
Группа попадала, там, где стояла. Никакого порядка – ни боевого, никакого другого не получилось. Все боялись сделать лишний шаг в сторону с тропы и в результате на куске поляны образовалась военизированная куча-мала, не имевшая ни головного, ни тылового дозора, ни ядра, ни управления. Единственный, кто смог, хоть как-то изобразить готовность к бою – тыловой, «тяжелый» пулеметчик. Он завалился за торчащий из земли осколок старинного пня, выставив ствол пэкээма и швырнув перед собой рюкзак с патронами и приготовился подороже продать свою жизнь. Все остальные бойцы тупо и бессмысленно целились в затылки друг другу. Ситуация была патовой.
    Впереди была смерть на минном поле. Сзади - кто-то, очень хитрый и осведомлённый, подсказывал нам, что у нашей группы есть только одно направление движения – в заранее заготовленную мышеловку, дверца которой с громким треском, захлопнулась только что.
     Два трассера были садистской ухмылкой судьбы, которая, в очередной раз запаслась попкорном.
Андрюха, раненым медведем, зарычал в голос. Я, честно сказать, впал в ступор, лихорадочно перебирая в интенсивно работающем мозгу, возможные варианты действия. Ничего путнего или умного в голову не лезло.
    Группы от наблюдения закрывал густой и непролазный кустарник, начавший, потихоньку, одевать весенний камуфляж из липких зелёных листочков. Но пара пулемётчиков легко убирала нас за пять минут при хорошем раскладе. Или – десяток автоматчиков. Снайпер держал бы нас на контроле до окончания побоища.
У меня задрожали руки и безумно захотелось пить.
   Бубнёж связиста, информировавшего начальство о ситуации, уже не вызывал чувства умиротворения и защищённости. Никакое начальство нам тут было не в подмогу, ни советом, ни, даже – личным присутствием. Наша традиция спасать товарищей – коллег из любой западни тоже не проходила. Кого мы могли запросить помочь вытащить свои продублённые всеми кавказскими ветрами задницы из той ситуации, в которой находились? При всём могучем желании жить дальше ни у кого бы не повернулся язык позвать и затащить к нам ещё одну, ни в чём не повинную группу или даже – бестолковую пехоту.
   Тоска и печаль разлилась по организму. На ум пришла, почему-то, песня про «Варяга», где товарищи из тёплых корабельных недр призываются на мокрый и опасный верх для последнего парада.
    Командир пятьсот тридцать третьей группы, молодой старлей Барабанов, широко раскрытыми глазами глядел на Андрюху. Три месяца назад, незадолго до командировки его угораздило жениться. По залёту, наверное, как же, ещё? И теперь его молодая жена на старте семейной жизни должна была стать ещё и обладательницей квартиры, которая в виде утешительного приза была положена всем убиенным офицерам от не слишком щедрого МО. По крайней мере, один человек в этом раскладе был в выигрыше.
   Но так просто всё не могло закончиться, это было бы, совсем, неправильно. Мы, все-таки, имели опыт. Большой, громадный, тяжёлый и страшный опыт. Декабря девяносто четвёртого. Августа девяносто шестого. Августа девяносто девятого. Опыт это говорил, что если стоять на месте и ничего не делать, то лучше от этого не станет никому, кроме тех, кто желает тебя уничтожить. Поэтому я на подсознании, всё же, надеялся, что многомудрый Андрюха родит-таки, какую-нибудь идею. Хотя, сам, честно говоря, идей не наблюдал.
   Опыт, в итоге помог. Андрюха зарычал громче и принялся за работу.
- Тату, вперёд, туда, куда шли. Идёшь медленно, не торопясь, так как тебе надо. Замок!
Я подпрыгнул на месте.
- Идёшь на удалении от сапёра, метров десять. Наблюдаешь. В готовности оказать помощь при подрыве. Чётко ставишь ногу на тропу. Мы все идем «сороконожкой», ставим след в след.
- Соседи – Андрюха обратился к Барабанову – ваш тыльник прикрывает нас, пока мы идем по открытой местности, всех, появляющихся отстреливать на подходе. Снайпер в помощь.
- Понятно – Барабанов начал отдавать распоряжения, тоска из его глаз, постепенно, стала уходить.
- Всем! – Андрюха рявкнул в голос – Внимание! Идём по минному полю. Идём след в след. Точно. Одновременно делаем шаг. Не торопясь. Осматриваясь. Ни шагу в стороны. Идём до леса – Андрюха по-наполеоновски вытянул руку в направлении видневшейся зелёнки.
- Пошли – резко отмахнул он.


    И мы, повинуясь жёстким вожжам военного приказа, пошли. Мы с Тату, как два гладиатора, выходящих на арену, протиснулись вдоль всего строя групп. Остановились, постояли немного, собираясь с мыслями. Тату закурил. У меня в голове была совершенная пустота. Управление ногами, руками, головой и туловищем вновь перешло к инстинктам, которые не очень любили долгие размышления и отвлечённость сюжета. Глаза привычно зашарили по горизонту, напоминая работу военного радара, левая рука подкинула рюкзак, проверила аптечку в левом кармане. Правая поправила ремень пулемета. Тату сделал шаг.
     Из травы вокруг весёлыми лягушками таращились проклятые изделия советского ВПК, погибать от которых было вдвойне обидно, как если бы в тебя стреляли бы, свои.
Мы двинулись навстречу чему-нибудь – колючим чеченским кустам, которые могли укрыть нас и, хоть немного спрятать, или бесславному расстрелу, даже не вступив в знаменитый контактный ближний бой.
    Я, честно говоря, не надеялся ни на что. До «зелёнки» было далеко – километра полтора. Таким темпом, как у нас, идти до неё было – часа два. Это если в нас никто не будет палить длинными очередями. Сама «зелёнка» могла быть, вполне себе, заминирована ещё гуще и хитрее, не зря же нас ловили, именно, на этом участке местности.
     В «зелёнке» нас могла ждать засада, которая не спеша и не особо напрягаясь, имела возможность расстрелять нас, минут за десять.  Но других вариантов всё равно не было. Поэтому, обливаясь потом, вдыхая обветренными губами едкую химию питерской табачной фабрики, высушивая собственной спиной мокрую горку, я шёл, поднимая ноги, как в каком-то непонятном аттракционе за единственной нашей надеждой и ангелом – девятнадцатилетним пацанёнком с обшарпанным миноискателем в руках.

    Прошли сто метров. Сто пятьдесят.
Пот заливал лицо, во рту стоял препротивнейший и густой табачный перегар. Далёкие кусты не приближались, а, как будто бы – даже удалялись, злорадно помахивая своими колючими ветками-руками. Солнце поднималось всё выше и над нашими головами запела какая-то местная птаха, весёлая и довольная жизнью. От этого природного весеннего контраста на душе стало ещё поганее, захотелось птаху пристрелить, да и всех, кто попадётся на глаза - тоже.
    Я боялся, что Тату не выдержит нервного напряжения и совершит свою единственную ошибку в полном соответствии с народной мудростью про одноразового сапёра. Или – повредит себе рассудок, это тоже могло иметь место быть. Не каждый день доводится ходить по минному полю, это, на мой взгляд, было даже не легче, чем знаменитое прохождение по воде уважаемого Пророка.
  Если Тату выйдет из строя, то шансы групп на выживаемость резко уменьшаются. В этом случае идти первым предстояло бы мне.
Я, конечно бы, пошёл и старался бы изо всех сил, но такого профессионального опыта, как у Тату, у меня не было. Какого-либо желания – например, совершить героический подвиг или банально остаться без ноги – тоже.



   Раздалось несколько одиночных выстрелов. Мы с Тату вздрогнули одновременно. Я поозирался через плечо, как мог, но, судя по отсутствию продолжения пальбы, лягушку решили варить медленно.
    Двести метров, двести пятьдесят. Небольшая ложбинка. В ней – родничок из-под валуна, аккуратно обложенный зеленоватыми, древними плоскими камушками, струйка прозрачной воды, ржавая кружка с дыркой в днище, куча разнообразных размеров, цинков из-под всевозможных боеприпасов, продырявленных и помятых.
   Тату с тоской кинул взгляд на военно-сельскую идиллию и побрёл дальше по тропе. Ни мне, ни ему и в голову не могло взбрести подойти к роднику, чтобы набрать воды или умыться.  Такие вещи в Чечне минировались в несколько эшелонов и любой, кто вступал на путь военного разведчика, такие вещи знал, как детский букварь.
   От вида родника пить захотелось ещё сильнее. Солнце уже стояло в зените и палило совсем по-кавказски. Вода во флягах ещё была, но сколько нам предстояло ползать и как скоро вода у нас закончится – кто бы мне об этом тогда сказал?
   Триста метров, триста пятьдесят.
   Теперь наши группы были растянуты по всей длине тропы и представляли превосходную поляну с одиночными мишенями-«восьмерками», исполняющими по неслышной и невидимой команде, какой-то нелепый танец, одновременно двигая ногами на всём протяжении своего порядка.
   Слева, выше по склону, хлопнул разрыв ВОГа. Ещё один. Пот по лицу побежал веселее и обильнее. Очень неприятное ощущение, когда на тебя идёт охота.  Теперь – справа. Блять, вилка же! Сейчас дадут залпом по колонне и понесётся грязное мочилово вместо нормального военного боя.  Я остановился и оглянулся на Андрюху. Он кивнул подбородком, словно соглашаясь с моими вопросами и аргументами заранее и вдруг, по-мусульмански поднял указательный палец вверх.
Я поднял глаза вверх, но в апрельском, ярком небе ничего и никого не было, даже мудрая, кавказская птичка, которая раньше поднималась «всё више и више», предпочла улететь, чтобы не видеть, вскоре предстоящего бедлама, или, хотя бы, не упасть в глубокое ущелье, как гласил сценарий знаменитого фильма.
    С горя подумалось, что Андрюха решил, было, принять ислам в ускоренном режиме, чтобы обсудить с преследующими нас, потенциальными собратьями по вере, варианты развития событий, но эту крамольную мысль я тут же отмёл, как невозможную.
    Боевики подобных шуток от спецназа не понимали и не принимали, отрезали голову, невзирая на возражения неофита и прочие ритуалы.
    Вдруг в воздухе раздалось ни с чем не спутываемое шуршание и посвист. Метрах в двухстах от нашего тыла вырос чёрно-серый куст и глухо бумкнул. Андрюха что-то рявкнул связисту и замахал в мою сторону кулачищем. Из куста повалил вдруг, серо-сизый дым, напоминавший пришествие сказочного Кощея. Послышалось новое шуршание, сильнее прежнего. Два бумканья подряд и кощеев дым стал, постепенно, преобразовываться в завесу, которая рваной тучей расползалась по склону. Остро запахло незнакомой химией.
   Андрюха догнал меня и, предварительно, покрыв матом, прорычал – «быстрее, давайте, у нас полчаса». Повторять мне не надо было.
Тату тоже приободрился. Чихнув для бодрости, он весело замотал из стороны в сторону своим облезлым миноискателем и зашагал по тропинке вперёд. Я потопал за ним.
   Послышались запоздалые очереди решивших взять-таки, количеством и мощью огня, боевиков. Они поздно сообразили, что у мышеловки кто-то большой и сильный разогнул прутья и отнес её в тёмную комнату.
Свист пуль был, конечно же, очень неприятен, да и вероятность шального попадания никто не отменял. Но мы ставку с зеро убрали.
  Четыреста метров, пятьсот.
Остов сгоревшего в Первую кампанию бэтээра, валяющиеся там и сям осколки железного хлама, неразорвавшиеся снаряды делают работу миноискателя не очень нужной. Тату идет на чутье, щупом помогая осуществить реализацию своих лучших профессиональных инженерно-сапёрных качеств. Сейчас у него экзамен и двоек здесь не предусмотрено.
Прошли.
Шестьсот метров. Тату резко встал, приподняв щуп.
- Что? – выдыхаю губами.
- Тропа заряжена – Тату по одному ему понятным приметам определил, что участок тропы заминирован. Придется идти по поляне. Это очень плохо.
   Тату достаёт фляжку, делает большой глоток. Пот моментально выступает на лице, насквозь пропитывает бандану, обильно течёт по шее.
  Сзади раздаются еще четыре разрыва. Вонь от дымовой завесы становится сильнее.
- Чего стали? – орёт, никого не стесняясь, Андрюха.
- Давай, давай, пошли, времени нет – Андрюха зол и нетерпелив.
  Подгонять нас не надо, мы отлично осознаём ситуацию и всё понимаем. Просто, жить хочется, очень сильно.
   Если тропа минирована, то идти по ней дальше смысла нет. Я показываю Тату направление по прямой, к ближайшим кустам. До них не более полукилометра. Проблема вся в том, что идти придется по траве, в которой мины не видны вовсе. Это очень плохо.
   Сворачиваем вправо, вниз.
Семьсот метров, семьсот пятьдесят. Скорость сильно сбавилась, потому как приходится пробираться сквозь прошлогодние, сухие колючки и наросшую молодую траву. Зато – есть приятная новость. Длинная очередь из ПК проходит через дымовую завесу вдоль наших групп сильно левее и выше. Это означает, что дымовая завеса сработала и боевики наш манёвр не разгадали.
   Восемьсот метров, восемьсот пятьдесят. Солнце прошло зенит и начинает клониться к закату. Скоро начнёт вечереть. Дымовые снаряды больше не шуршат и не падают, теперь у нас есть полчаса, пока дым окончательно не рассеется, и картина маслом не станет видна всем участникам баталии.
  Тысяча метров. Солнце садится, постепенно начиная подсвечивать нас, как в хорошо оборудованном тире. Расстояние для стрельбы великовато, а так – мы сейчас, как на ладони у всех нас наблюдающих. Начинает работать духовский ПК. Для него километр – нормальная, рабочая дистанция. При условии, что за машинкой профессионал, а не вчерашний пастух-бандюган. Отпиленный приклад, превращающий отличный пулемёт в бандитского «Красавчика» так же, не способствует точности огня.
  Походим, постепенно, к густому кустарнику. Тату делает стойку и вглядывается в приближающуюся растительность.
 - Посмотри, замок, что, во-он там, на дереве пришпилено? – Тату вытягивает руку. Я вглядываюсь в линзы старенького биноклика и мне снова становится тоскливо и нехорошо. На крепком и бугристом, серого цвета, стволе дерева явственно выделяется круглая болванка «мамы» - мины МОН-200, по слухам – опрокидывающей при подрыве КАМАЗ. От неё идут какие-то провода, это говорит о том, что на подрыв могут быть установлены датчики, например – на вибрацию и в случае подхода к «маме» она может выдать враз свои девять сотен поражающих элементов всем желающим.
Провожу взглядом вдоль проводов, пытаясь понять схему минирования. В кустах, слева и справа от дерева виднеются помощники «мамы» - две мины МОН – 90, большие, зелёные чемоданы с торчащими усами взрывателей. Очень серьёзную встречу нам приготовили, такое гостеприимство не часто встретишь, даже на Кавказе!
  Тату меняет направление движения и начинает идти вдоль «зелёнки» вниз. Это очень опасно и чревато попаданием в засаду на самых невыгодных для нас условиях, но проверять собственным задом профессионализм неведомых установщиков мин никто не захочет.
   Спускаемся вниз. Солнце село за горы и вокруг резко темнеет. Наши загонщики-охотники поняли, что на сегодня сафари приостановлено и, вероятно, совершают марш, с целью за ночь выйти на наиболее выгодные позиции и замочить-таки, нас в сортире, в пику словам российского Президента. В начале кустарника мы собираемся. Бойцы групп смотрят на меня с Тату, как на только что открывших дверцы ада и спокойно вышедших на белый свет с обратной стороны. Барабанов молча протягивает мне непочатую пачку «ЭЛЭМ» – невозможную роскошь и драгоценность, которую он, видимо, берёг для особого случая. Бойцы, чтобы не показывать зависть, молча отворачиваются. Никто не желает быть поощрённым такой ценой.
  Ночь мы провели на опушке поляны, «зелёнка» оказалась напичканной минами ничуть не хуже, чем предыдущая дорога. Ложиться никто не стал, дремали по очереди, стоя, обняв стволы деревьев и накинув на себя сырые спальники. Двигаться начали наутро, сквозь сизую вату тумана, пока не встало солнце и не разогнало подарок природы. По связи доложили, что все в порядке, выходим, дескать, из района сплошного минирования, База скучным голосом сменившегося утром связиста пожелала нам удачи.  К обеду мы вышли к цели похода – тем самым развалинам. Просидели в засаде еще три ночи, но безрезультатно. Видимо, партизаны разгадали, таки, наш стратегический, коварный план и к деревне не пошли. Решили поквитаться с нами в другой раз.
  После выхода, когда мы вернулись на базу, у Тату случилась истерика. Его трясло, выворачивало наизнанку, тошнило и рвало водой, которой обильно поил его фельдшер.
Укол не помог, и тогда Шевелёв мощнейшей пощечиной отправил Тату в нокаут. Несчастного пацана положили на носилки, раздели, напоили водкой, которую он наполовину выблевал. Напоили ещё раз. Тату замычал, протягивая руки к небу, потом, видимо, жестокий коктейль из лекарств, водки и шевелёвского хука своё дело сделал – Тату спал полтора суток.


лирическое отступление
jarus88

Текст выступления Хаттаба перед боевиками

на базе подготовки подрывников 10.08.2001г.

На свои ловушки попадаться нельзя. Где ставишь – напиши на карте, обозначь место где положил мину (ветку и т.п.). Один – два дня: везде мины, месяц: убрать, нигде нет, люди ходят. Русские ходят – везде мины есть.

Мы не хотим сегодня штурмовать. Штурм — это транспорт, раненые, больницы. Мы хотим платить фронтам, но фронт не месяц держать, а один – два дня. Это большое изменение, это наша новая тактика. Для вас это что, это – мины. Как командир сказал, где положить, там и положи, и наблюдай от 300 – 500 метров. Пехота прошла, сразу положи вторую мину. Если у них взорвался, они дальше не идут, обеги, поставь еще мину. Если у них есть ранение и леса нет – вертолет идет забирать раненых. Вертолет еще можно обстрелять. Но если вертолет не пошел – крошечная площадка, они уйдут обратной дорогой. 

На этом курсе одна просьба может быть, может быть муджахеды ушли. Ищут другое место.

И еще, сегодня с разных направлений пришло 12 командиров, все будут участвовать в одно время, но ваши мины – самое главное на всех операциях. Русские должны притихнуть. Когда пойдут в лес – везде должны быть мины. 

Нам сегодня надо штурмовать, мы должны быть готовы к этому. Слава Аллаху, все командиры готовы сегодня, всем указания дали. Но ваша задача – это мины. У тебя кушать есть, деньги мы каждой группе отдадим, немножко хоть, что-то будет хватать – на несколько дней, или неделю, две, на жизнь хватит.

Read more...Collapse )

29 апреля (продолжение)
jarus88
   Позавчера у нас были суета и приключения, как говорит наш старшина роты, Василич. Приключения военного свойства, связанные с нашими коллегами – «бархатными подворотничками», или, как их в простом, военном народе называют – «самаритянами». Это один из отрядов СпН из бригады, располагающейся в Самаре и недавно прибывшем на Кавказ. Соль в том, что прибыли они из тёплых, мягких и сладких мест – миротворческой миссии российских войск в Югославии, где с самого начала балканского похода обеспечивали деятельность нашей славной десантуры за немалое количество долларов в виде ежемесячного бонуса.
    Нечего и говорить, что самаритянам завидовали лютой завистью все те, кто вместо югославского курорта попал под многолетнюю раздачу на Северный  Кавказ.  Теперь, когда справедливость, наконец-то, восторжествовала, в старых, потертых палатках и блиндажах с трудовым, военным народом стало немного легче дышать и воспринимать действительность. Исчез предмет вожделения – заграничная командировка с оплатой в валюте, а все те, кто в разных мерзких и гнусных местах доселе не были, туда, наконец-то, переместились и, в полной мере,  почувствовали – в чём он, смысл жизни настоящего окопного спецназовца.
  Экипированы бойцы данного отряда были, в отличие от нас, с размахом и шиком – единообразные и удобные разгрузки очень хорошего производителя, удобная и прочная обувь, рюкзаки, спальники, фонари, ножи, фляги, несессеры для «мыльно-рыльных» – всё вызывало зависть и восхищение остальных, не вошедших в число избранных и приближённых к финансовым потокам.
  Однако, продуктивное и продолжительное заграничное турне сыграло злую шутку с расслабившимися на курорте, бойцами и командирами самаритян.
«Сильный волк – голодный волк» – так говаривали наши прапора-начпродсклады, пытаясь подражать местному, кавказскому менталитету. И эта мудрость, как всегда, оказалась очень актуальной.
   Радиограмма пришла в пять вечера, когда солнце уже, практически, село за большие и лохматые горы, готовясь к очередной кавказской военной ночи. Текст был, по военному, краток, однозначен и беспощаден. В нём говорилось о том, что группа такого-то отряда, действующая в таком-то районе с такими-то координатами,  в течение двух суток не выходит в эфир по всем видам связи.  Нашему отряду предписывалось немедленно, силами всех имеющихся разведгрупп выдвинуться в такие-то квадраты и районы с целью организации поиска пропавших без вести.
   Две наши группы только что вернулись из очередного выхода, пятисуточного поиска и прочесывания местности из-под Харачоя, умотались, промокли  и промёрзли насквозь, проголодались до неописываемого состояния,  сил не было совершенно, а желания идти куда-то и искать неведомо кого – ещё меньше, но нас никто спрашивать и не планировал.
«А» рявкнул внушительно – «Сбор, блять, к выходу -  готовься!» - и колесо военной судьбы завертелось, сминая наши надежды на маломальский отдых.
      Самое неприятное в этой истории было то, что связи с «самаритянами» не было, и они о нашей активности не подозревали. То есть – при обнаружении нами кого-то в лесу, в районе поиска,  надо было не уничтожать этого неясного  кого-то всеми доступными средствами и способами, а определять – не наши ли туповатые и растолстевшие коллеги мелькают у тебя в линзах бинокля. Для этого надо было подпускать лесных бродяг на дистанцию визуального и  голосового опознавания, что само по себе было очень опасным. Первый закон войны гласил, что, если противник находится на дистанции огневой досягаемости, то и ты находишься на дистанции огневой досягаемости от противника. После визуального опознавания надо было живым голосом убедить своих визави в том, что, в свою очередь, ты – свой, а не бандит с большой дороги. Как это сделать в реале – ясности не было совершенно, учитывая отсутствие опыта подобных ситуаций у «самаритян».
    Вобщем, получили мы карты района,  батареи к станциям, очередное количество осточертевшего сухпайка и минимальное количество ценных указаний. После чего, устало побрели снова в вечерний военный лес, по маршрутам поиска, втайне надеясь, что далеко идти не придется и герои балканских сражений сидят где-нибудь, на вэвэшном блокпосту и тупят себе, потихоньку, просохатив всю свою боевую деятельность и забив на связь.
    Выйдя из лагеря, подальше от начальственных глаз,  группы встали в круг, обозначив оборону. Командиры и замки собрались на производственную микролетучку, обсудить философский вопрос «как и где быть» и «что при этом делать, а чего не делать». Двигаться в район в сумерках, перед приближающейся ночью – занятие, крайне, рискованное и никому не нужное. В темноте наткнуться на военно-лесные проблемы в виде мины или передвигающихся боевиков – легче лёгкого. Можно просто, например, свалиться в какую-нибудь, яму (благо, их тут  - на каждом шагу) и элементарно – свернуть себе шею. Можно тупо и бессмысленно загнать группу на минное поле. Можно – много чего наделать и натворить, местность позволяет иметь множество интересных проблем.

   Пальчиковые батарейки к группным ночникам – прицелам и биноклям -  у нас позаканчивались, за исключением моего экспериментального поделия, а это означало, что ночной бой, буде таковой случится, превратится в дикую и неуправляемую  свалку и беспощадную пальбу вслепую, во все стороны и исход такого боя сильно будет зависеть не от военной грамотности его организаторов и – даже, не от военной удачи, а от, чёрт знает,  чего. Такой расклад не устраивал никого, но, был один фактор, который перевешивал все разумные доводы – нашим нужна помощь. Они, возможно, попали в передрягу и ждут, надеются, что помощь к ним идёт, торопится, прорывается,  преодолевая все препятствия и невзгоды. А не сидит в мокрой, травянистой яме, накрывшись плащ-палаткой и жрёт на ужин рыбные консервы из рациона питания.
   Пришлось идти. Медленно, наощупь, часто становясь на коленки, чтобы прутиком обтыкать со всех сторон и прогладить ладошкой подозрительный бугорок на тропе. Иногда – ползком, иногда по колено в ледяной апрельской воде, матеря про себя колючие ветки, хлещущие по лицу, скользкий глинистый грунт, камни, об которые в темноте спотыкаешься ежесекундно, свою судьбинушку-печаль-тоску военную, молодость, проходящую в бессмысленной борьбе за чьё-то светлое будущее.
  После первого сеанса связи, проведенного на коротком привале, настроение ухудшилось. Появилась информация о том, что в предполагаемом районе поиска была слышна стрельба. Это могло означать, что незадачливые миротворцы наткнулись, таки, на свои проблемы и, вскоре, нам предстоит их разделить по полной.
  Андрюха, командовавший нашим экспедиционным корпусом, приказал максимально форсировать  марш.
Это означало, что опасностью подрыва или лобового столкновения с противником необходимо было пренебречь.
  Это означало, так же, что каждый из нас взялся за скрученную бумажку лотереи, чтобы вытащить её из общего стакана судеб, развернуть и, наконец-то, увидеть нагло скалящуюся и подмигивающую рожу с рожками и козлиной бородкой.

   Единственное, что каждый из нас мог сделать в этой ситуации – совершенно искренне, без намёка на фальшь, мысленно обратиться к Богу и, попросить его немедленно зачислить себя в светлые ряды адептов- верующих, которым, именно, сегодня, полагается отсрочка от вознесения в лучший мир.
   Видимо, Бог в этот вечер был не сильно занят и пребывал в благодушном настроении. Он решил, что отложит прямое общение с нами на более поздний срок и позволил продолжить нам нашу никчёмную мирскую суету. В качестве бонуса к основному вознаграждению он послал нам радиограмму, да не от ротного или даже – Комбата, нет. Промысел Божий не занимается мелочёвкой, поэтому на нас вышел отдел спецразведки группировки  из Ханкалы.
   Нам предписалось немедленно прекратить движение, занять круговую оборону, а поутру – вернуться в лагерь пункта временной дислокации. Мы поняли, что наши молитвы оказались к месту и ко времени, а так же то, что впереди еще будет немало различных событий и жизненных перипетий и помирать прям сейчас – не требуется. Так же, было понятно, что теперь придётся верить по настоящему, ибо, войны впереди ещё было предостаточно, а отказываться от просьб остаться в живых,  было бы, минимум – неразумно.
   «Самаритяне», как и предполагалось, нашлись, точнее – вышли из леса в незнакомом им квадрате. На связь они не выходили по простой причине – забыли. А точнее – забили.  Конечно же, они тут же, были обнаружены армейским блокпостом, обстреляны и поимели двоих  легкораненых.
     Но, так как,  пехота была предупреждена о возможных  бродягах-потеряшках, то и  обстреляли их не сильно и не прицельно, без фанатизма, из стрелковки, а не из трёх бээмпэшных орудий. Так, для острастки, чтобы в другой раз балбесы испуг перед собой имели.
    Наше бравое войско, переночевав в четырёх километрах от лагеря, не торопясь, плотно позавтракав и покурив в удовольствие на берегу горной речки, к обеду вернулось, изобразив перед самым лагерем обильный пот на лбах и взмокшие на спинах  горки. Уж, в этом-то, мы были мастера.
 
    Девять тридцать, утро. Народ на поляне занимается текучкой: несколько человек чистят оружие под командой сержанта. Дело это требует сноровки и умения в полевых горных условиях, притом, что каждую минуту может начаться обстрел или боестолкновение.  Связисты проводят ревизию своего радиохозяйства, разложив на плащ-палатках всевозможные провода и коробочки странного вида и назначения. Старший связистов, древний контрабас Михалыч, торопит их, периодически, по отечески, постукивая бойцов по коричневым загривкам.
    Водители подняли у одного Камаза кабину и всей своей мазутной братией погрузились в открытые технические недра, в надежде не дать матчасти подохнуть раньше времени и подвести нас в самый неподходящий момент. Оттуда слышен звон ключей, отборный, густой, сибирский мат и поднимается вкусный сигаретный дым – водилы входят в касту особо обеспеченных хорошим куревом военных людей.
   Из палатки выходят «А» и Шевелёв, оглядывают лагерь и фиксируют взгляд на мне. «А» коротко кивает.
Я подхожу, вопросительно глядя на ротного – задач, вроде бы, быть не должно. Но, «А», скрывая улыбку, начинает издалека.
- Александр, как питание личного состава? Я удивленно поднимаю брови: к чему такой длинный заход?
- В норме, рационами обеспечены, резерв – на трое суток, всего – триста двадцать сутодач, подвоз – через три дня, а что?
- А что – это гражданский вопрос, Александр – «А» недовольно морщится, значит, я не угадал настроения начальства.
- Есть предложение, от которого ты не сможешь отказаться – в диалог вступает тяжелая артиллерия в виде Шевелёва. Я молчу, ибо, по старинной военной мудрости нижних чинов русской армии – меньше знаешь – дольше спишь.
Но Шевелёв по командному, неумолим.
- Мы тут посовещались…короче – корову надо завалить. Сухпай уже есть невозможно, мяса надо нормального пожевать. Сможешь?
Я, секунду подумав, киваю. А что мне, не кивать, что ли? Ответственность взял на себя замкомбат, мяса действительно – хочется, а завалить я могу, в принципе, любое живое существо на планете. Была бы задача поставлена грамотно.
  Но, не всё так просто, как кажется на первый взгляд. Чеченцы знают своих коров поштучно, по именам и по комплектности, как хороший сержант – родной ружпарк. В случае пропажи коров для их поиска они безбоязно перемещаются по округе, днём и ночью и в случае обнаружения малейших следов поедания говядины сразу же начинают жаловаться во все мыслимые места и органы, сообщая о полном истреблении стада коров всеми окрестными войсками. Иногда органы принимают решение компенсировать гражданскому населению потери в поголовье, обычно, это происходит тогда, когда истребители – поедатели сильно борзеют и беспредельничают. Я понимаю жалобщиков, в крестьянском быту корова – ценное и дорогое имущество, но мне никого из чеченских крестьян, абсолютно,  не жаль.
   Операция планируется тщательно и по всем правилам военного искусства, мы относимся к элите военной разведки и к любому мероприятию готовимся методически грамотно и не спеша.
     Я со снайпером и двумя бесшумками – вээсэсками выдвигаюсь на исходный рубеж для засады. В это время Тату готовит из тротиловых шашек пару зарядов безоболочечных взрывных устройств. Группа свободных  бойцов вооружается ножами и снятыми с бээмпэшек топорами, напоминая при этом, лихую пиратскую шайку, готовящуюся к абордажному бою.
  Водилы разжигают под двумя трофейными казанами костер и наливают в один из них воду из родника. Во второй казан предполагается наливка, опять же -  трофейного подсолнечного масла, которое, наконец-то, дождалось своего звёздного часа. Медик с сумкой под руками наблюдает, в готовности оказать немедленную медицинскую помощь любому желающему, а пока, попутно – скальпелем чистит лук и морковь. Шевелев, топорща усы, руководит процессом, «А» - в резерве, в руках у него мощный, статусный двенадцатикратный бинокль.
   Наблюдатели дают отмашку – сигнал: коровы вышли из деревни, через десять минут они будут не видны из самых крайних домов. Я со снайпером спускаюсь с холма и занимаю позицию в редких кустиках. В оптику хорошо видно безмятежно бредущее в нашу сторону, стадо.
    Сверху слышится разбойничий посвист Шевелёва – это сигнал для всех: «В атаку!».
    Мы со снайпером, одновременно стреляем «тройником» - отсечкой в три выстрела по, средних размеров, пятнистому бычку, снайпер в голову, я – в корпус. Щелчок металла, шлепок – бык беззвучно валится на бок, не издав не звука. Остальное стадо в ужасе устремляется врассыпную, тихо и без мычания. Соображают, заразы, что молчание – золото.
    Из крайнего капонира вылетает разделывающая команда, и,  размахивая ножами и топорами, несётся к добыче,  что усиливает сюр текущего момента и всё больше напоминает пиратский набег.
   Тату ковыляет сзади. Мы со снайпером оглядываем местность, особо фиксируя внимание на окраине деревни. Пока – всё тихо и спокойно, выжившие в бою коровы благополучно скрываются в лесу.
   Бригада раздельщиков окружает заваленного бычка и с нечеловеческой сноровкой производит разделку туши. Отделяется голова, ноги, срезается шкура, вываливаются кишки. Когда Тату подходит неторопливой, сапёрной походкой к месту драмы, туша уже имеет, вполне себе, рыночно-магазинный говяжий вид. Пиратская шайка несётся гигантскими прыжками на поляну, с окровавленными кусками говядины у каждого в руках. Тату закладывает взрывчатку под кучу останков несчастного животного, зажигает зэтэпэшку, не торопясь, уходит.
     Раздается взрыв, ошмётки бедного  бычка разлетаются по кругу, голова подлетает и падает неподалёку от позиции миномётчиков. Там возникает силуэт равнодушного бойца в белёсом бронежилете и старой, ободранной каске, трущего сонные глаза. Увидя перед собой коровью голову, миномётный караульный что-то успокоительно говорит в сторону , вниз, наверно, предлагает личному составу успокоиться и спать дальше.
   Все возвращаются на исходные позиции. Но, это только первая часть плана. ГРУ славится своими операциями на весь мир, они продуманы, точны и безупречны в своей коварной жестокости,  и мы не можем нарушить эту суровую традицию. Что будет дальше – мне, например, понятно с высокой долей вероятности.
      Мясо заворачивается в большой кусок целлофана в несколько слоёв и прячется в старый одиночный окопчик. Целлофан обрызгивается медиком какой-то едчайшей и вонючей жидкостью, присыпается глиной, затем на окопчик наезжает одна из бээмпэшек охранения. Открывается капот двигателя и пехотный мехвод начинает лениво протирать темно-мазутные внутренности.
     Водители возле кипящего котла демонстративно открывают несколько банок тушенки, рядом лежит цинк из-под ВОГов, полный лука и морковки. Шевелёв начинает выдвигаться к самому близкому к деревне посту охранения.
     Через полчаса после гибели бычка из деревни выдвигается депутация. Наблюдатель докладывает о пяти человеках, из них одна женщина и один в форме, оружия не видно. Сбоку идёт собака.
  Шевелёв выходит им навстречу. Остановившись, метров за сто от окопа часового-наблюдателя,  он встречает депутацию и начинает беседу с человеком в форме.
   Вся эта компания начинает перемещаться в сторону лагеря, это тоже предполагалось. В состав депутации входит хозяин коровы с хозяйкой, старый знакомый – глава администрации деревни, молодой, густобородый парень, в котором без труда определяется соглядатай и пособник боевиков, а так же, неожиданный персонаж – комендант района.
Чеченец, в камуфляже и подполковничьих погонах, он показывает Шевелёву какие-то документы, но у того свои источники знаний. Кивнув связисту, Шевелёв тихо и размеренно вещает прибывшей в лагерь группе поисковиков-животноводов, что коров в лагере нет и не было. Хозяйка – тётка, лет сорока, в чёрном платье, по цыгански причитает, заламывая руки, не забывая зорко разглядывать из-под низко надвинутого платка окружающую действительность. Глава администрации, бурно размахивая руками,  убеждает Шевелёва признаться в уничтожении скотины. Соглядатай с деланно-равнодушным видом мысленно составляет план нашей обороны, фиксируя объекты по секторам наблюдения. Комендант что-то негромко командует собаке.
   Связист подходит к Шевелёву и что-то тихо сообщает ему на ухо. Шевелёв в удивлении приподнимает бровь, но, кажется, комендант верификацию прошел и проверку выдержал. Собака бегает по кругу, всё более приближаясь к открытым банкам тушёнки у котла. Стоящая на окопчике бээмпэшка никак не привлекает собачьего внимания, а от кухни с тушёнкой собаку отгоняют водители, слегка съездив назойливому животному по заднему мосту.
   Чеченцы понимают, что их ловко провели, и что доказать наличие уничтожения и поедания свежатины им не удастся. Комендант кивает и делегация, скорбно понурив головы, убывает из лагеря восвояси. На месте подрыва заряда с остатками коровы они долго о чём-то совещаются, видимо, принимают в качестве собственного оправдания версию о подрыве коровы на мине.
Это не ускользает от внимания миномётчиков. После того, как делегация скрылась, к нам прибывает командир  миномётчиков, сонный и похмельный старлей с просьбой уделить кусочек свежатины. Он тоже имеется в наших планах и замыслах, поэтому получает свою законную долю.
   Мясо извлекается из тайника и закидывается в котлы, часть варится, а часть – начинает жариться. Никаких  других ингредиентов не предполагается, так как в данном случае говядина выступает, вполне, самостоятельным блюдом. У всех обитателей поляны обильно выделяется слюна. Время – двенадцать ноль-ноль.
   В это время над районом появляется пара штурмовиков СУ 25. С грохотом они кружат по непонятной воздушной спирали над горами и сопками, высматривая одним им ведомую добычу. Я включаю коробочку «Пилота» - нашу примитивную связь с небом, слушаю обрывки переговоров лётчиков. Из тарабарщины ихнего общения становится понятно, что они пытаются обнаружить и уничтожить какую-то стационарную цель – блиндаж, сооружение, объект, о которой им накануне сообщила разведка. После слов «занимаем зону…» и «применяем оружие…» картина становится интересней. Самолёты парой проносятся над нашим холмом, затем, делают резкую горку и начинают пикирование, где-то, километрах в семи от нас. Все обитатели нашей поляны высыпали на брустверы и с большим интересом наблюдают боевую работу асов-штурмовиков. Оба самолёта с диким рёвом несутся в пике,  дают залп НАРами, на земле – огонь, дым, взрывы. Поднимается столб густого пламени, отдалённо напоминающий атомный гриб, это не характерно для авиационных ракет.
     Бойцы подпрыгивают, орут и машут руками, я ничего не понимаю. Подбегает «А», выхватывает у меня «Пилота» и подносит его к уху. Из палатки выскакивает Шевелёв и кричит вопросительно – Что? «А» с трагическим видом выдаёт матерную тираду, обозначающую окончание всего сущего, и, в свою очередь, рычит на низких басах в сторону дежурного связиста:
– Связь с комбатом, быстро.
Я хватаю бинокль и навожу на место горения чёрно-алого пламени. Да. Так и есть – один СУ врезался в землю. Его обломки хорошо видно на лысине высотки, подножие которой атаковала авиационная пара. Второй самолёт нарезает круги над местом катастрофы, «Пилот» транслирует его переговоры с Землёй.
«Пятьсот тридцатая группа – К БОЮ, НА ВЫХОД, ГОТОВНОСТЬ ПЯТЬ МИНУТ!!  - «А» в разгрузке и с автоматом вываливается из своей палатки, на ходу запихивая карту в подобие планшета, висящего на шее.
  Таким боевым я его давно не видел. Правильно, что он решил идти сам, сейчас на месте падения самолёта соберётся весь местный бомонд и там будет очень непросто. Моментально собранная группа начинает быстрое движение по направлению к месту падения самолёта. Я понимаю, что обстановка обострилась и бегу будить Андрюху, попутно командуя своим бойцам быть в готовности к немедленным действиям. Второй самолёт уходит на северо-восток.
     Время – двенадцать двадцать семь.

29 апреля (очередное продолжение)
jarus88
   Мы отработали в этом районе почти месяц. Узнали все возможные места нахождения лагерей и баз боевиков, изучили все тропы и подходы к населённым пунктам, нанесли на штабные карты районы особого внимания и участки артиллерийских засад.
Были и серьезные результаты.
   Так, в середине апреля, после четырёх суток ползания под непрерывно моросящим, предгорным дождем наша группа, к вечеру, наткнулась в одном укромном лесном местечке на прячущийся от того же дождя под самодельным лесным навесом, дозор из двух промокших и продрогших боевиков, которые, слегка, подзабили на службу. Иначе ничем нельзя объяснить то обстоятельство, что столкновение произошло, практически – в упор и без последствий. Мне несказанно повезло, что за сырой ватой тумана я первый уловил какие-то невнятные, еле слышимые посторонние звуки, которые никак не могли быть отнесены к категории дождливого леса. Замерев сам, с приподнятой кистью левой руки, я пол часа всматривался и вслушивался в происходящее, пока картина не стала окончательно ясной.
    Отойдя вниз по тропе на сотню метров, и понаблюдав за местностью ещё с полчаса мы с Андрюхой установили, что впереди, по тропе находится окоп с дозорными противника, которые прячутся под самодельным навесом из клеёнки и веток, имеют радиостанцию-«говорилку», сильно вымокли, замёрзли, и вот-вот должны смениться.
     Дождавшись смены проспавших фишку на двух других - сухих и тёплых, по ушедшим, промокшим дозорным мы определили направление, где может быть их лагерь или база, прикинули на карте и предложили «наверх» произвести артиллерийский налёт на квадрат. Сильно рисковали при этом, лагерь мог быть в другой стороне, но, в итоге, всё обошлось.
     Группа откатилась, отошла из района, пробравшись сквозь мокрые, густые и колючие кусты, на соседнюю высотку и в течении получаса наблюдала адский ад – по предполагаемому лагерю навернули, вероятно, залпом целого дивизиона «Градов».
    Небо порвалось не по швам и свалилось на землю с жутким шумом в тысячи децибел, молниями и чёрным дымом. Ложбину затянуло чёрным смогом из горелого азота и мокрой древесины вперемешку с вывернутыми камнями, кустарником и землёй, грохот стоял такой, что можно было орать в полный голос, совершенно не беспокоясь о слышимости, уши заложило напрочь, нос забило запахами сырой земли и сгоревшей взрывчатки. Всю ночь мы пролежали, вслушиваясь и внюхиваясь, таращась в темноту и растирая грязными кулаками воспалённые от недосыпа глаза.
    Утром, с величайшими предосторожностями, еле-еле перемещая свои замёрзшие и промокшие насквозь, туловища в пространстве, подолгу останавливаясь и выжидая, мы вернулись к месту, где вчера нами был замечен дозор.
    На месте окопчика с навесом была огромная куча земли вперемешку с камнями и остатками деревьев. Никаких следов или останков дозора не нашлось. Перейдя через небольшую лощинку, мы вышли на край поляны, где и должен был быть по нашим расчётам лагерь боевиков. Точнее – бывшей поляны.
    Перепаханная гигантскими, беспощадными мотыгами, участок местности в пару гектаров был завален кучами земли, стволами деревьев и кустарников, ошмётками каких-то тряпок и палок, мокрыми, красно-бурыми кусками мяса в, неопределённого вида, лоскутьях.  Тяжёлый запах смерти стоял вокруг, перемешиваясь с военной химией сгоревшего гексогена.
     Кое-как, с большим трудом, облазив, самые края развороченной поляны, я с двумя бойцами, в итоге, насобирал на доклад командованию несколько совершенно разбитых в полный хлам, стволов оружия, непонятного назначения электронные штуковины с радиодеталями и обрывками проводов, обрывки листов с каракулями на незнакомом языке и две ступни в кроссовках, когда-то принадлежавшим разным людям.

     Прикинув все обстоятельства и, посчитав стволы, Андрюха доложил, что уничтожена база боевиков, три блиндажа, запасы продовольствия, взрывчатки, боеприпасов, самодельных взрывных устройств, а также - до пятнадцати боевиков. Командование запросило подтверждение результата. Мне пришлось потратить несколько ценных кадров личной фотоплёнки старенького китайского Кодака, чтобы мастерски запечатлеть наиболее жутко выглядящие куски бывшей человеческой плоти, и отвязаться от необходимости тащить это мясо в базовый лагерь. Остатки оружия и другого военного хлама мы набросали на плащ-палатку и доставили в базовый лагерь в качестве трофеев, подтверждающих наш героический подвиг.
    На следующий день в лагерь пожаловал вертушкой сам комбат. «А» встретил его разогретой тушёнкой, крепчайшим чаем и рапортом о работе групп за две недели, продемонстрировал трофейный металлолом и запросил замену – личный состав, практически, не спал две недели, потерял четверых раненых и питался одним сухим пайком.
   Комбат, хмурясь, выслушал рапорт, пока вертушки кружились в своей карусели над высоткой, от чая и, тем более, тушёнки, категорически отказался, забрал мой фотоаппарат, недовольно покривив губы, на прощание по-корчагински сообщил, что смены не будет, так как остальной состав батальона впахивает не менее нашего. В утешение пообещал представить весь личный состав к наградам.
      После чего, комбат отбыл, оставив нам мешок с сигаретами, чаем, растворимым кофе и тремя шматами жёсткого и несъедобного армейского сала.
Мы продолжили работу.

   Объявляю общий подъем негромко, совсем не по-военному. Просто, обходя лагерь, подхожу к каждой палатке и негромко произношу – «Подъем, время семь ноль-ноль». Орать, строжиться, щеголять уставами на войне не принято, кому надо – тот услышит и поднимется, кому не надо – услышит тоже и сделает то, что ему положено в это время. По крайней мере – у нас в отряде.
   Первыми из своей палатки выходят на свет божий "А" и замкомбата, майор Шевелёв. Негромко переговариваясь, они обходят по кругу нашу импровизированную поляну-оборону, внимательно осматривая местность в бинокли и негромко беседуя с охраняющими лагерь бойцами. Потом принимают мой доклад, который я им довожу в форме свободной беседы, не упуская, однако, необходимых военных деталей.
Постепенно лагерь оживает. Бойцы, кучками начинают готовить нехитрый солдатский завтрак на микрокостерках, быстрых, бездымных и жарких.       
   Меню не отличается разнообразием, точнее – оно ничем не отличается от вчерашнего и позавчерашнего – индивидуальные рационы питания и их компоненты. Из которых бойцы с большим умением и фантазией готовят разнообразные блюда походной, солдатской кухни.
    Вообще, по всем нормам довольствия, сухим пайком возможно питаться не более трёх суток, но – кого это здесь беспокоит – какие-то там, никому не нужные нормы. Есть приказ и боевая задача, а питаться борщами будем дома. Такова, приблизительно, логика рассуждения вышележащего начальства. Несколько раз вертушки, доставляющие нам боеприпасы, батареи к радиостанциям, те же сухпайки и прочее расходное имущество, привозили продуктовые наборы от ротных старшин, которые те всеми возможными методами умудрялись накапливать в своих хозяйствах.
   К делу отправки гостинцев с Большой Земли старшины подходят с особым старанием, ибо это – значительный индикатор их работы, оценка старшинского труда сильно влияет на положение и авторитет ротного старшины в военном обществе. Для этих целей задействуются все возможные явные и тайные связи и пружины, влияние и материальные стимулы, ведётся тонкая психологическая и агентурная игра, заключаются союзы и сделки.
   Отправить работающему в отрыве подразделению лучший продуктовый набор – дело чести каждого старшины. Все они серьёзные и солидные дяди за сороковник, потёртые и побитые военной житухой, прошедшие сами все возможные неприятные места и отобранные на должности многоуровневой системой выборов, одобрений и согласований. Попав на должность старшины роты армейского спецназа, человек должен обладать определённым складом ума, набором навыков и способностей, среди которых -  обеспечить своих людей, находящихся далеко в отрыве и без отеческой старшинской опеки – один из ключевых. Сил и средств на это дело старшины не жалеют, оттого и вертушки снабжения – долгожданны и всеми нами очень любимы, хотя и нечасты.
   После завтрака "А" собирает всех, мало-мальски значимых полководцев местного масштаба под брезентовым навесиком возле своей палатки для короткого совещания.  Присутствуют все оставшиеся в строю командиры групп,  все сержанты (что нехарактерно для российской армии), фельдшер-санинструктор и пехотный прапорщик-техник роты, старший тройки бээмпэшек.
Доводится общая обстановка с изменениями за ночь, обстановка в отряде и в батальоне, задачи, стоящие перед нами на текущий день, распределяется дежурство и всевозможные  материальные блага – боеприпасы, взрывчатка, продукты, вода. Медик докладывает о здоровье личного состава.
    Я, вместо Андрюхи, который еще спит, сообщаю, что в нашей группе личный состав здоров, накормлен, вооружен и экипирован, оружие в наличии, исправности, боекомплектом обеспечен, к немедленному бою готов. А удовлетворённо кивает. Шевелёв идет к связистам – докладывать командованию об отсутствии у нас проблем и получения всевозможных ценных указаний.
 

29 апреля (продолжение)
jarus88
    Изначально, в отряде было шесть групп, управление с расчетами АГС и НСВ, связисты с кучей замысловатых антенн и проводов, фельдшер-санинструктор с огромной, клеёнчатой медицинской сумкой и внушительной ёмкостью со спиртом. Командовал данным парадом ротный, имевший среди нижних чинов, несколько, необычное прозвище – «А».
"А" начинал, как и все его коллеги-однополчане, в Первую чеченскую, имел гигантские и твердейшие кулаки кэмээса по рукопашке, знание фарси и полдюжины государственных наград за реально и честно отпаханные спецназовские дела. Разговаривал он всегда тихо и вежливо, независимо от звания, должности и боевого опыта собеседника, отлично знал все виды имеющегося вооружения, превосходно разбирался во всевозможных самодельных и штатных взрывных устройствах, чем неизменно вызывал глубокое уважение у, разного рода, инженеро-сапёров, которые постоянно сопровождали нас во всех командировках, а также у менее образованных коллег.
       Прибыли мы на высоту во второй половине марта, когда кое-где, в низинах ещё лежали тёмные бесформенные куски прошлогодних сугробов. Два дня ушло у нас на оборудование лагеря, рекогносцировку, подготовку снаряжения, изучение карт и разглядывание с умным видом окрестных кустов и деревьев, после чего группы пошли работать, то есть – заниматься поисково-засадными действиями, которые более всего, напоминали мне ловлю на живца.
     Группы разведчиков двигались по лесным тропам Веденского района, останавливаясь на ночь в местах возможного появления боевиков на засады. В случае обнаружения лагерей, баз или передвигающихся душманов открывался шквальный огонь, вызывалась артиллерия и авиация, могли подойти, расположенные в Ведено части Внутренних Войск.
Но, это было в теории. Учитывая неважнецкую работу связи, скоротечность боя и профессионализм оперировавших в лесах бандитов, шансов у групп во встречном бою было не так много, как предполагало командование.
     Единственная, стопроцентная надежда была на своих, на оставшиеся в лагере группы, которые должны были помчаться на выручку встрявшим в боестолкновение, в любом случае и обстановке. Это забивалось на уровне подсознания в головы бойцов и командиров всех уровней и вариантов не допускалось – любой служивый в армейском спецназе знал, что к нему, в любом случае, будет пробиваться помощь из своих, чего и кому бы это не стоило.
    Проклятьем, ниспосланным работающим группам спецназа, Провиденьем, врагами и техническим прогрессом, были штатные мины и СВУ – самодельные взрывные устройства. Этой военной заразы вокруг было столько, что определить наличие, характер и количество взрывных устройств не представлялось никакой возможности, начиная с середины девяностых. Минировали местность и все пути-дороги-тропы, а так же, любые предметы, все кому не лень – и федеральные силы и воинствующие инсургенты.  Приданное нашему отряду сапёрное отделение из Ханкалы быстро погрузилось в тоску и меланхолию, попытавшись, для начала, пройти с миноискателем по периметру занятого нами лагеря, несмотря на немалый имеющийся опыт и, вполне, годный профессионализм.  Когда же, сапёры пошли с группами на боевые задачи в лес, то зелёная, армейская тоска сменилась животным ужасом и страхом. Мины были везде. На тропах, вдоль и поперёк, на полянах, на берегах, бродах и в воде многочисленных ручьев и речушек, в лесу, в кустах, на – и под деревьями, между камней и в развалинах строений. ПФМками, или как их называли солдаты – «лепестками» была щедро усыпана вся окружающая поверхность, ПМНки зелеными или чёрными спинками зловеще выглядывали из размытого грунта, хищные МОНки выгибали свои круглые и прямоугольные зелёные корпуса с тайной надеждой дать смертельный залп по всему проходящему или проезжающему мимо, живому. Все кусты были обмотаны кусками проволоки, которая могла быть частью системы растяжек или даже «гирляндой» из ВОГов. Любой предмет, который находился в лесу, потенциально мог быть замыкающим устройством или каким ещё приспособлением, предназначенным для подрыва и уничтожения оказавшихся рядом людей.
Первым подорвался Вован – командир одной из наших групп, на простой, эргэдэшной растяжке, оставшейся, скорее всего, с Первой войны, но, тем не менее – сработавшей, по-армейски, чётко. Вован получил горсть осколков в разные части тела и эвакуировался в госпиталь, оставив нам в утешение запас курева и пожелания не повторить его судьбу. Потом подрывы пошли с пугающей регулярностью. Вместе с Борисычем, командиром ещё одной группы, подорвался старший инженерного отделения – тихий и спокойный лейтенант из «пиджаков» - двухгодичников, молча мотающий срок своей лермонтовской ссылки за неведомые ему грехи. СВУ рвануло посреди группы, скорее всего – находилось в стороне, не на тропе и кто-то из бойцов закоротил-таки, пропущенный сапёром замыкатель. Борисыч поймал осколки лицом и руками, сапёрный лейтенант – в сустав левой руки и в ноги. Остальные отделались царапинами.
Дела пошли хуже – оставшиеся двое сапёров моментально смекнули, что следующие по списку – именно, они. Один из них принялся дурковать – изображать помутнение рассудка, топая по земле вместо работы саперным щупом и глупо хихикая.
А рисковать не стал, и ближайшей вертушкой незадачливый инженер был отправлен восвояси, откуда прибыл, с соответствующими пояснениями.
Оставался один, худенький, малорослый солдатик, с тонким девичьим лицом и имевший неоднозначное прозвище – «Тату». Для 2002 года это было ближе к популярному среди солдат девчачьему дуэту, чем к нательным партакам.  Когда я спросил его, откуда и почему его так зовут, ведь в армейской среде иметь такое «погоняло» означало подвергать себя немалым рискам. На что Тату, равнодушно пожав плечами, сообщил, что это прозвище – от его фамилии -  Тарутин.

     Ветерок продолжает обдувать мое лицо с востока, помогая проснуться окончательно. Я включаю висящий на шее ночник – ночной бинокль АН (мою гордость и предмет острой зависти других «замков») и начинаю вникать в окружающую обстановку.
Вот, на светло-зелёном экране ночной реальности,  в десятке шагов от меня стоит силуэт моего командира – легендарного Андрюхи. Он, несмотря на чернильную тьму, прекрасно слышит и понимает всю происходящую обстановку. Моя возня, хотя и предельно тихая, ему уже рассказала, что я проснулся, приободрился, собрался и, как сменный аэрофлотовский диспетчер, вникаю в происходящее в округе, беру в невидимые руки управления невидимые рычаги.
     Андрюха, наверняка, уже достал и открыл заветный портсигар с фильтрованным «Петром» в качестве бонуса и ждёт, когда я, якобы, неслышно и незаметно, материализуюсь у него слева и сзади с уточняющим вопросом – «Ну, как обстановка, противник не тревожит?»
После чего он вздохнёт, ответит, что обстановка и всё окружающее пространство находится в тишине и гармонии на текущий момент времени, выдаст мне заветную сигарету и пойдет в палатку, погрузиться на пару часов в режим «ночного бдения» - прикрыв глаза и накрывшись плащ-палаткой.
Ничто не может изменить суровые, но верные традиции армейского спецназа!
Ночь выдалась спокойной и, покурив по специальной «спецназовской» ночной методике, мы расходимся, произведя формальную смену караула,  каждый по своим делам – я иду бдительно охранять, стойко оборонять, не выпускать из рук оружия и тэ дэ.
     После смены я обхожу нашу грозную и непробиваемую оборону по кругу, подолгу стою, у амбразур огневых точек, замерев, как дикий зверь, вслушиваясь в ночные звуки. В каждой огневой точке сейчас происходит смена, одни бойцы приходят, другие, заменяясь, идут в палатку, предварительно, покурив в укромном местечке.
     Сразу, одновременно, вся смена не производится, действие растянуто по времени. Такая метода выведена экспериментально, и ни в каких уставах не прописана. Впрочем, в уставах не прописано большая часть нашей бродячей военной жизни.  Пока меняются наши солдаты, я включаю «ночник» и пытаюсь выловить возможную «вспышку» - работу в нашу сторону вражеского «ночника» - бинокля  или прицела, но, пока всё тихо и зелено-темно.
Тишина нарушается, лишь, отдалённым гулом вялого артиллерийского обстрела, так называемого «беспокоящего огня», да пролетающими вдалеке трассерами. Наш район по-разбойничьи, перед рассветом тих и молчалив, это напрягает больше, чем шум, гам и веселье, заставляет нервничать и предполагать всевозможные козни против нас.
      На северо-востоке горит скважина чеченской нефти или газа, кто её разберёт? Горит она несколько лет и является превосходным ориентиром для всевозможных ночных бродяг и наблюдателей, а так же предметом всевозможных ночных видений и мистификаций.
     Высоко,  в заклеенном тучами небе гудит самолёт-ретранслятор, безмолвный радиосвидетель наземной военной вакханалии. Вот у кого счастливая служба – сиди себе, в кресле на высоте десять тысяч метров, с наушниками да поглядывай в черное окошко, позёвывая….
Пехотные наблюдатели-часовые не спят и усиленно демонстрируют мне  свою борьбу со сном, а так же полную готовность отразить вражеское нападение, еле слышно поворачивая башни стареньких бээмпэх вправо-влево.
Приборы ночного видения у них работают через раз, а то и через два и наблюдение носит, достаточно, формальный характер – показывает вероятному супостату, что пехота жива и, местами, частично,  готова к бою.
На часах – пять ноль-ноль.

29 апреля
jarus88
Я просыпаюсь, точнее – открываю глаза и, как некий боевой механизм-терминатор,  включаю работу мозга из режима «ночное бдение» в режим подготовки к действию, который можно условно назвать -  «вставай пришёл».
   Пора. Медленно поворачиваю голову справа налево, прислушиваясь и принюхиваясь к окружающей обстановке, а так же, анализирую попутно, все остальные органы чувств, имеющиеся и мнимые. Особенно, тщательно, прислушиваюсь к интуиции, которая бодрствует и бдит круглосуточно.
   Набираю полную грудь воздуха, задерживаю дыхание, крепко зажмуриваю глаза – это упражнение для тех, кому, вскоре,  предстоит находиться в полной темноте, помогает адаптировать зрение к ночному режиму.
   Резко выдохнув, встаю одним движением, не открывая глаз – это не имеет никакого значения, так как вокруг меня – кромешная темень.
Мне не нужны потягивания, потирания, почёсывания, позёвывания, замирание на месте с бессмысленным взглядом в одну точку, я готов к любому действию в доли секунды – как дикий зверь, которому не нужна разминка, разогрев или приведение себя в надлежащую форму – зверь в отличной форме всегда.
   Запах вокруг меня – тоже, звериный. Тяжелый, тягучий, напоминающий запах волчьей, или даже – медвежьей берлоги, перемешанный резкими вставками мокрого железа, продуктов сгорания пороха, влажной сыромятной кожи, прелого брезента и съеденных накануне,  консервов из армейского рациона. Разница со зверскими у окружающих запахов – в невыветренном за ночь, мощном аромате дешевого, крепкого табака и химией оружейного масла.
    Стою,  широко расставив ноги – в темноте очень легко потерять ориентировку и ни с того,  ни с сего, шлёпнуться плашмя с самыми непредсказуемыми последствиями.  Приседаю, нашариваю рукой холодный металл рядом с тёплым и сонным спальным местом, быстро раздающем окружающей тьме остатки моей сонной энергетики. Перехватываю скользкий металл поудобнее и , безошибочно определив направление, начинаю переставлять ноги, высоко задирая колени, очень аккуратно, ощупывая и пробуя ступнями темноту, пробираюсь к выходу из своей временной берлоги – армейской лагерной палатки, в которой ночует наша славная 531-я разведывательная группа специального назначения, третьей роты шестьсот девяносто первого отдельного разведбата времен Второй Чеченской. Группа в количестве одиннадцати срочников-солдат, половина из которых сейчас спит, разложив спальники на  земле, а другая половина сейчас бодрствует, охраняя периметр безопасности нашего импровизированного места бытия.
   Резким движением откидываю полог палатки, делаю шаг вперед и, сразу же – в сторону. Привычка. Хотя, большой необходимости в данный момент в этом нет, но – ноги и руки живут своей, самостоятельной жизнью и действую так, как их научил мудрый и много повидавший мозг.
   Напоминает шаг с обрыва, когда не ясно, что там будет внизу – острые клыки камней, толстый стог сена или обжигающий азот воды.
В данном случае – всё, более-менее, лояльно и комфортно, насколько это возможно – тишина и мягкий ночной ветерок.
    Я стою в центре поляны, примерно, сто на пятьдесят метров. Поляна эта – не что иное, как плоская вершина горы, точнее – высоты, а еще точнее – отметки 777,3  - предгорье Кавказа, район Веденского ущелья, группировка «Восток» на территории Чеченской республики.
    На дворе – апрель 2002 года. Как пишут в газетах – окончание активной фазы Второй чеченской кампании.
Наша группа в составе отдельного отряда армейского спецназа и пехотного прикрытия оседлала эту вершину месяц назад. Три БМП и три КАМАЗа доставили нас сюда из лагеря под Шали, где осталась основная часть нашего батальона по пыльным серпантинам полевых дорог с задачей контроля окружающей местности и обстановки.

   Надо сказать, что это была удачная идея нашего командования. Все местные дороги и тропы, так или иначе, могут контролироваться с этой высоты. В первую чеченскую здесь был , довольно, мощный блок-пост, вырыты окопы и капониры для техники, брустверы окопов обильно загажены толстым слоем хлама и помев, вперемешку с железнвми огрызками и кусками колючей проволоки, что создаёт доплнительные препятствия и добавляет в карму обороняющимся.
   С высоты хорошо просматривается окружающая местность – дороги, окрестные высоты, видно часть посёлка Ведено, бывшей вотчины Басаева, если посмотреть в бинокль, то в ясную погоду можно разглядеть Харачой и нависающие над ним горы в снежных шапках.
   Оседлав вершину господствующей высоты, наш отряд изрядно осложнил жизнь и деятельность местного районного  бандсообщества. Через пару дней после нашего прибытия вертушки доставили нам в помощь минометную батарею с рвущимся в бой молодым старшим лейтенантом, двумя контрактниками с постоянным перегаром и полутора десятками равнодушно-инертных срочников. Гиперактивный старлей в первый же день пребывания выпил изрядно со своими ординарцами-контрабасами и, как водится, открыл кинжальный огонь по близлежащему лесу, почему-то дымовыми минами. Напугав до изумления коров всех окрестных сёл дымящими железяками, старлей добился того, что к нам прикатили на древнем мотоцикле толстый глава самого близлежащего села, бывший советский мент-участковый в бесформенной , сине-красной фуражке без кокарды и сельский мулла в больших чёрных очках, с длинноватой белой бородой, в засаленном зелёном пиджаке и какой-то замысловатой чалме. Троица начала ругаться ещё на подъезде к охраняющему подъезд к вершине,  дозору, видимо, побаиваясь, что наш пулемётчик не будет вникать в тонкости кавказского гостевого этикета, а решит вопрос кардинально и по-солдатски.
     Гости были приняты заместителем комбата, который курировал наш отряд и находился с нами в лагере. Он внимательно выслушал гневные речи прибывших искать правду сельчан, посетовал на общий бардак в стране, в целом, и на войне – в частности, после чего заверил переговорщиков, что отныне миномёты будут стрелять только по врагам Российской Федерации, и – никуда иначе. После чего сообщил приезжим, что со дня на день ожидает подмоги в виде полка спецназа МВД и батальона ФСБ для наведения порядка и  полной зачистки окружающей местности, и предложил гостям подумать на досуге об организации достойной встречи прибывающих.
    Кавказцы передумали продолжать ругаться, срочно  засобирались домой и напоследок сообщили, что «шайтанов» у них в округе нет, всех вывели еще в Первую кампанию.
    Отряд начал работу. Ежедневно две-три группы «тралили» и прочесывали окружающие леса и высоты. Миномётчики, получив внушительный инструктаж, браво лупили по перекресткам троп, подозрительным местам и потенциальным целям, в основном – ночью или рано утром, днем – отсыпались и постоянно что-то готовили на чахлых, дымящих костерках.
    Охранение пехоты жило ещё проще: расставив свои древние «копейки» по периметру, бойцы экипажей целыми днями спали под своими машинами, вылезая три раза в день поесть и пострелять курева, которым были небогаты. Ночью они по переменке крутились в своих копеечных башнях, изредка оглядывая окрестности и два-три раза за ночь давая по короткой очереди по окружающим кустам из пулемёта. К слову – я ни разу не видел, чтобы кто-то из этих охранителей чистил свой пулемёт, или, хотя бы – протирал его от ржавчины.
     Среди пехоты ходила устойчивая легенда, что охраняя спецназ, можно расслабиться и забить на многие вещи, ибо спецназ свою охрану не доверяет никому и никогда, всегда бдит самостоятельно.
Это было недалеко от истины, но военный народ, зачастую, опускал вторую часть мудрости, которая гласила, что спецназовцы и спрашивают не так, как остальные, а более существенно и с практическим результатом.

23 февраля (постскриптум)
jarus88


Это Гриня - связист. Пытается качать связь.


Это наша ВПШГ (воздушная поисково-штурмовая группа, летаем в качестве награды.
Это - оттуда же, из февральского леса.

Сутками ранее - мы идём в гору, искать пещеру. Паша-ротный так до конца и не поверил, что мы забрались на самый верх этой чёртовой горы и добросовестно по ней ползали пол ночи, но так ничего найти и не смогли.

23 февраля (окончание)
jarus88
В этот момент, откуда-то изнутри, из диких и жутких недр чечено-дагестанского предгорья раздался с пугающим подвыванием, металлизированный голос:
Ы-ы-ы-а-а-о, вытащите меня отсюда-а-а. Пожалуйста-а-а…
После слова «пожалуйста» вздрогнули все.
У меня шевельнулись под шерстяной камуфлированной шапкой корни коротких, военных волос.
Чеченцы-лесорубы синхронно присели, оглядываясь по сторонам с вытаращенными глазами.
Гриня уронил в жидкую грязь автомат и тут же, судорожно, принялся вытаскивать его, боясь поднять глаза на Андрюху и, судорожно вжав голову в плечи.
Андрюха первый сообразил, что это были за звуки и огромным прыжком сиганул прямо в тёмно-коричневую лужу, рывками двигая свое тело к остывшему грязному корпсу бээмпэшки.
Глубина ему была, выше колена, но Андрюха не замечая таких мелочей, в четыре скачка добрался до машины и постучал магазином автомата по броне.
- Механ, ты там чтоли? Живой? Вылазь оттуда быстро, дебил – сверху Андрюха добавил с десяток самых крепких и отборных матерков.
Чеченцы в удивлении переглянулись. Я показал им подбородком направление, в котором им следовало, как можно быстрее, убираться восвояси и они, учёные войной мужики, исчезли в моменте, споро подхватив застоявшихся лошадей и оставив после себя, лишь только, запах чужой и непонятной нам жизни. Мне было не до них совершенно, мой мозг пытался найти ассоциацию или, на худой конец – простой рецепт дальнейших своих действий, но ничего подходящего в голову не лезло, это напрягало и угнетало.
- Слышь, ты, блять тупая, живой, говорю? - Андрюха в нетерпении приплясывал в коричневой жиже, пытаясь сообразить – залезть на бээмпэшку или вернуться и руководить операцией с берега. Зря он, конечно же , так сделал, прыгнув в лужу не подумавши, хотя я его и понимал по человечески. Нервы – нервами, но, иметь на ночь в лесу, в феврале, мокрые ноги без возможности разжечь костер и обсушиться – м-м-мда. Это надо было быть военным мазохистом высшей пробы. Это надо было поставить на карту очень много – слишком дорого стоят ноги командира, даже безо всякой зимы.
- Я не могу вылезти, меня придавило ящиком. И мешками – сообщил всё тот же металлический голос. Я замерз и ног не чуствую. Спасите меня, пожалуйста, товарищ командир – бээмпэ пыталась давить на жалость.
Андрюха , как лось после купания, шумно рассекая волну, наконец-то вылез из негостеприимной лужи обратно и , глядя вверх, на появляющиеся звезды, выдохнул: «Живой…».
После чего , повернув голову, уставился на меня, ища во мне, как носителе нашей группной мудрости и знаний рецепт последней надежды для себя.
А я – что? А я – ничего. Я уже и так всё-превсё понял, без дальнейших объяснений. Я понял, что все предыдущие дела, происходящие вокруг меня и действия, предпринятые окружающими меня людьми были, лишь, необходимой прелюдией. К большой и вонючей заднице, в самый центр дыры которой, мы сейчас попали, и в которую я стремился попасть с тех пор, как пошёл служить.
Сдержанные возгласы, чавканье копыт, шорох полозьев, щёлканье повода – чеченцы уезжали восвояси и бойцы были тому сильно удивлены. Я равнодушно поднял руку в ответ на немой вопрос выглядывающего из-за дерева бойца-дозорного: «что же это делается, замок? Мы их – что, отпускаем, что ли?»
Я махнул грязноватой кистью руки: пусть уметеливают, всё, что можно, и мы, и они уже сделали. Вопросительное лицо снова исчезло за дерево. И теперь на поляне пошёл обратный отсчёт времени и стали действовать совсем другие законы и правила.
Вскоре, все лихие люди во всех окрестных лесах и деревнях узнают, что у кяфиров одинокая бээмпэ застряла в лесу с солдатом внутри, которого кяфиры будут выковыривать из аварийной и небоеспособной машины долго и упорно, а до тех пор, пока этого бестолкового кяфирского солдата не вытащат – будут сидеть возле лужи и никуда не уйдут. Новость эта станет известна любому ежу или ишаку в Ножай-Юртовском районе не более, чем через пару часов. А значит – нам принимать ночной бой, одновременно - вытаскивать балбеса-мехвода и потом – пытаться отбиться от окружающих нас бандюков, а если сильно повезет - отрываться от нападающих, убегая по раскисшим лесным сугробам, глубиной по пояс со скоростью двести метров в час под непрерывным обстрелом из всех видов стрелкового оружия и с меховдом на плечах.
Пашу-ротного с группой поддержки, когда они услышат звуки боя и ринутся на помощь, блокируют на ближайшем же повороте лесной дороги и раскрошат вхлам его немногочисленное войско. Пехота поддержки, в самом лучшем варианте сможет умотать на уцелевшей броне через деревню к своим, под Зандак. Таков был расклад и множества вариантов в нём не предусматривалось.
За чем пойдешь, то и найдешь – так гласила народная мудрость. Я отчетливо представил себе цинковый ящик, наполовину заполненный песком с куском чужой ноги внутри, тягучий шопеновский вой полутрезвого оркестра, мокрую, глинистую яму с табуретками на дне и, царапающую холодный металл, жену в чёрной косынке.
Посмертный орден дойти не успеет, скорее всего, мои три медали на подушечке будут выглядеть, довольно, скудновато. Не совсем понятно будет народу, провожающему любопытным взглядом процессию – за что я так убивался и зачем я попёрся в эту Ичкерию. За деньги, которых я не увижу?
Совсем загрустить и предаться унынию по полной программе мне не пришлось. Послышался негромкий, шипящий свист, точнее – сигнал, обозначавший всеобщий сбор, а так же продублированная негромким, но внушительным голосом, команда «Все ко мне».
Я понял, что Андрюха очнулся, встряхнулся, принял для себя однозначное решение и сейчас начнется экшн. Картина с собственными похоронами отложилась в дальнем отделе оперативной памяти, чтобы , при случае, возникнуть в обновленном виде и заиграть новыми и свежими красками, а пока, нужно было действовать.
Практически, в полной темноте, группа собралась возле пританцовывающего в хлюпающих ботинках, командира и, став полукругом, приготовилась получать ценные, военные указания.
- Та-а-ак – голос у Андрюхи заметно дрожал и подпрыгивал, а зубы подлязгивали – ситуация следующая. В бээмпэ находится механик-водитель, он жив и мы его будем вытаскивать.
Бойцы по очереди вздохнули.
- Противник неизвестного состава и количества планируется возле нас в самое ближайшее время, как и всегда. В этом - ничего нового. Наша задача – вытащить мехвода как можно скорее и убраться отсюда в направлении основных сил. При этом – не попасть в засаду и не принести её у себя на хвосте.
- Задача понятная, всем? Тогда , порядок работы – следующий. Машина стоит в луже , заполнена водой наполовину. Лужа большая и глубокая, лазить по ней смысла нет, все промокнем и не обсушимся. Мехвод говорит, что все люки, кроме переднего, мехводского и командирского – заблокированны изнутри, десантные двери – тоже. Сам он пошевелиться не может. Нырять и ползти в передние люки наощупь – бесполезно. Поэтому – будем осушать лужу. Прокопаем канаву перпендикулярно луже , вниз по склону, вода сольётся. Там небольшое расстояние, метровдвенадцать, под уклон. Глубина – от полуметра до метра, с увеличением.
Я шумно втянул в себя воздух. Голова заболела изо всех сил.
- Замок – в темноте Андрюха повернулся ко мне – сколько у нас малых сапёрных лопаток?
- Три – имущество группы я знал наизусть.
- По три человека копаем канаву, пока лужа не вытечет вся. Куда копать - я покажу. От копания освобождается - Андрюха сделал красивую театральную паузу – снайпер и связист.
- Я, есть, - дважды негромко отозвалась темнота.
- Викторыч – начинай. Ты же, вроде как, до армии экскаваторщиком был? – я коротко угукнул, со щемящей в груди тоской вспомнив довоенную пролетарскую юность профессионального землекопа.
- Вот, давай, размечай, показывай каждому его кусок канавы, и - вперед. Гриня, давай связь. Любой ценой. Хоть с кем, хоть с аэропортом Оренбурга. Понял? Надо – лезь на дерево, иди в гору, разматывай антену, делай что хочешь. Давай связь. Иначе – будешь изображать гонца с пакетом.
Гриня обреченно засопел носом и погрузился в карманы военно-связистской разгрузки, в надежде найти там что-то очень важное и недостающее для бесперебойной армейской связи.
- Пикин, бери ночник, ходи по периметру нашего расположения и наблюдай, задача – обнаружить духов раньше, чем они нас, понял? Обнаружишь – открывай огонь и начинай уходить на юго-восток, в гору, я присоединюсь и будем с тобой, вдвоём, уводить их от основной группы, побегаем по лесу.
- Есть – Коля был по алтайски немногословен.
- Вперед. Трое копают час, потом их меняют следующие, и так – пока не вытащим этого человека-амфибию. Курть только некопающим, не разговаривать, в случае начала боя – боевой порядок – обычный. Огонь не открывать до опасного приближения противника, действовать по обстановке.
Я положительно оценил полководчески-мелиоративную идею Евгенича. Ничего другого в такой ситуации придумать было, просто, невозможно. Другое дело – как это всё предстояло выполнить? В полной, кромешной тьме, без малейшего лучика света, тремя малыми сапёрными лопатками перекинуть огромное количество раскисшей глинистой грязи вперемешку с камнями и корнями деревьев, наощупь – задача была невыполнимой. Впрочем, как и большинство предыдущих полученных мною и группой, задач.
Но, с другой стороны – сейчас там, в ледяной, железной коробке замерзал солдат. Наш солдат, российский, из нашей же армии. Пусть и не очень толковый, но тёплый и живой, ценная боевая единица, защитник Родины, у которого была мама, а возможно даже – и папа. Которые, очень ждали своего сына домой. А наша группа теперь, в качестве той Родины не могла никак перерезать эту мечту родителей и самого солдата, это было бы верхом вселенской несправедливости и полным предательством. Теперь все, даже чеченцы окрестных сёл, знали, что он был жив и с ним разговаривали и сказать, что мы ушли, потому что мехвод был мёртвым – не получится. С третьей стороны – у нас было очень мало времени до тех пор, пока за нас не возьмутся всерьёз лихие люди из лихого леса и не начнут делать из нас , нафаршированную свинцом, шаурму.
Мы начали копать. Точнее – пытаться копать раскисшую глину вперемешку с камнями разных размеров и видов, обильно перевитую всевозможных сортов корнями деревьев и кустарников.
Я помню только первые три копка лопаткой. После них всё вокруг слилось в один тёмно-грязный, холодный и упругий комок с , изредко, проскакивающими из глаз искрами.
Руки заныли , минут через пять. Не то, что бы я был слабаком, но…
Наверно, организм заранее отреагировал на те каторжные мучения, которым я решил себя подвергнуть и заявил о своих намерениях с самого начала. Первая мозоль на моей руке лопнула, когда я глянул на светящийся циферблат своих командирских «Восточных» через тридцать минут. Я лизнул ее, сжал нижнюю губу зубами и загрызся дальше, в проклинаемый неподдатливый грунт горы. Камни, из которых больше, чем наполовину состояла почва, можно было вытаскивать руками, это давало некоторую передышку, но очень мешало тем, что руки покрывались толстым и липким слоем глинистой грязи, которая растиралась и размазывалась по черенку лопатки и усилия рук пропадали попусту, увеличивая, однако, силу трения грязного черенка об ладони. Горка на коленях моментально промокла и ледяными иглами ехидно напоминала о предстоящих в недалёком будущем, ревматизмах и артритах. Спина же – наоборот, разгорячённо-мокрая со страхом ожидала прекращения монотонных движений, чтобы тут же отозваться нечеловеческой усталостью мышц и предстоящим, опять же, впоследствии, радикулитом и спанделёзом.
Я копал уже на автомате, совершенно, машинально вонзая небольшое , острое лезвие вперед перед собой и слыша сбоку такое же хеканье, уханье, пощёлкивание лезвия о камешки и горячий шёпот жестокого мата, которым щедро покрывал всё пришедшее ему на ум, копающий рядом со мной, боец.
- Давай поменяю, замок – кто-то тронул меня за плечо.
- Га? – я очнулся и попытался увидеть перед собой , хоть что-нибудь.
- Ты кто?
- Лопату давай, иди кури, я Коваль Денис – в голосе чуствовалось сострадание и тоска.
- Помочь?
- А, не, давай, копай. Видишь – палка лежит вдоль, пощупай. Нашёл?
- Ага.
- Вот, вдоль неё и рой, глубина – лопатка целиком, можно глубже. Чем глубже – тем быстрее вода уйдёт. Давай – я, пошатываясь и приглядываясь к разноцветным точкам, обильно пляшущим перед глазами, выпрямился. В голове зашумело и загудело. Глотнув из фляжки ледянного чая, я тупо и бессмысленно привалился к ближайшему дереву и простоял так, обняв толстую ветку, до следующей замены.
Других заходов за лопатку я уже не помню. Всё было, как в бреду, в какой-то кошмарной и очень болезненной полуреальности. По моему, я копал, будучи без сознания. Кто-то подводил меня и вручал лопатку, сжав мои кисти рук, словно, не желающей брать букет цветов , женщине. Кто-то заботливо помогал подняться и вставлял в рот дымящуюся сигарету. Кто-то тыкал в зубы ледяным горлышком фляжки и приговаривал: «пей, давай».
Очнулся я боле-менее, когда в очередной раз с ненавистью ткнув перед собой лопаткой, я , вместо привичного «чвак» , услышал новый звук – «хлюп». Ткнул ещё раз – «хлюп», но уже помягче вошла лопатка. Потом я услышал еле-еле звучащее журчание. Я чуть не заплакал от счастья.
По канаве пошла вода. По крайней мере, я это слышал.
К тому времени за горой начала всходить луна и предметы вокруг, наконец-то, снова начали получать очертания. Глаза радовались, снова принимая крохотные признаки света и ошалело бегая по кругу.
Было пять часов тридцать две минуты, утра, двадцать третьего февраля две тысячи первого года.
Я стоял, привалившись боком к дереву и со страхом думал, что впереди предстоит ещё самое интересное и энергозатратное мероприятие – возвращение нас в лагерь. Ведь, по статистике (которая передавалсь, лишь, в устном её варианте, но не подлежала ни малейшему сомнению) бОльшая часть неудачных боестолкновений разведгрупп с боевиками – происходит, именно, на отходе, на возвращении, когда уже видны очертания своих окопов и слышится еле различимый запах дыма родных печек и костров.
Через некоторое время из ямы, бывшей совсем недавно лужей, послышалось копошение и сдавленный шепотом, мат. Что-то в этой чёртовой яме падало, легонько лязгало, постукивало, волоклось и шуршало – я стоял в оцепенении, опираясь на свой пулемёт и не в силах , даже, сделать шаг вперед или просто поднять руку. Мне было наплевать на всё и на всех, единственной моей заботой были собственные ладони с съехавшей кожей, плотно покрытые зашлифованной глинистой грязью. Они нестерпимо болели.
Наконец, из ямы показались три бесформенные фигуры, волоком, под мышки, тащущие четвертую – спасённого из железного плена, мехвода.
Луна уже полностью вылезла из-за гор, большая и красивая, и видимость тоже была – лучше и не надо. Но Андрюха, всё же, включил небольшой , командирский фонарик и навел микроскопический луч света на лицо мехвода.
- Без сознания, но живой – резюмировал Андрюха – давай, Викторыч, доставай энзэ, лекарство, будем спасоперацию проводить с реанимацией.
Я кое как добрёл до своего , лежащего на ветках придорожного кустарника, рюкзака. Порывшись в его мягких недрах, я выудил обычную армейскую флягу в зеленом чехле. Открутив крышку, вдохнул жгучий, густой аромат и попробовал содержимое, плотно прижав язык к горловине фляжки. Защипало и шибануло в нос медицински-хмельным, запретным и таким необходимым для бодрости, запахом. Я вернулся к лежащему на мокрой плащ-палатке мехводу.
- Лечи – съюморил Андрюха – только не переборщи, он еще с нами идти должен.
Я влил в разжатый рот мехвода несколько капель. Мехвод закашлялся и открыл широко глаза на серо-желтом от лунного света лице.
- Здравствуй, я – дядя доктор. Добрый доктор Айболит. Я – под деревом сидит – остатки моего сознания пытались шутить и не отправиться в очередное путешествие по тёмным мирам до окончания процесса лечения.
- Минздрав рекомендует, несколько глотков , исключительно – для здоровья – я коварно опрокинул горлышко фляжки в наивно открытый солдатский рот.
Мехвод на рефлексе мощно сглотнул. У него резко свело дыхание и вытаращились глаза, никак не ожидавшие такого эффекта. Он повёл головой в сторону, с шумом втянул в себя воздух, помолчал и вдруг, широко улыбнулся, обнажив два ряда желтых, давно нечищеных зубов, и прошипел сдавленно:
- А покурить дадите?
Я , быстро зажав ему нос, влил для страховки еще добрый глоток чистейшего медицинского спирта в несопротивляющегося мехвода. Он, наконец-то, расслабился и затрясся мелкой дрожью нервного отходняка, которая засвидетелствовала, что больной курс лечения и реабалитации успешно прошёл.
Так же, с шумом выдохнув, мехвод приподнялся на локте, вытянул по наполеоновски руку в направлении своей, стоящей на боку машине и со счастливой улыбкой на лице произнес:
- Там, ещё мой автомат где-то лежит. Его тоже надо достать, а то меня взводник убъёт.
И вопросительно взглянул на Андрюху. Андрюха заскрежетал зубами и произнес, полуобернувшись через плечо: «Автомат достаньте».
Что было потом?
Потом мы ползали по поляне, собирая своё шмотье – рюкзаки, разбросанные и закиданные комьями глины, спальники, старые ватные советские клубки ваты, обшитые зеленым, прелым авизентом, сырые и непригодные для спанья абсолютно, всякую мелочевку, в виде лопаток, котелков, консервных банок и запасных портянок в запаянных полиэтиленовых пакетах.
Остатки масхалатов, потерявших цвет и смысл посдирали, раскидав по окрестным кустам. Там же раскидали, как смогли , Паши-ротного собранный военный хлам для неудавшейся операции: разбитую укупорку из-под инженерных боеприпасов неведомых мне видов и свойств, бумажную упаковку от патронных пачек, несколько цинков из-под 23-х миллиметровых патронов, крышки от цинков с непонятным шифром всевозможных вариантов и сортов, какие-то футуристического вида зелёные и серые кронштейны и приспособления.
Собравшись кое-как, без завтрака, мокрые насквозь, грязные до невозможной степени описания наша группа выдвинулась медленно идущей цепочкой вверх по склону, куда Андрюха направил нас щедрой и твёрдой командирской рукой (в горах прав тот, кто находится выше). Липкий сверху и , совершенно, мокрый внизу снег был еще по зимнему глубок, и двести метров до поворота на лагерь мы ползли два часа, часто подскальзываясь и съезжая вниз, падая набок и сдирая нокти в тщетной попытке удержаться на пробитой скользкой тропинке. Мехвода тащили по очереди все, так как сам он идти не смог – что было с его ногами, мы определять не стали, полагая уместным быстрейшую его доставку до ближайшей медицины. Он лещал на самодельных группных носилках, точнее – на плащ-палатке с пришитыми по краям ремнями из парашютной ленты, которая врезалась в ладони и делала кисти рук совершенно нечуствительными.

Повернув вдоль по склону, идти стало немного полегче, тем более, что уже полностью рассвело и вскоре из-за гор должно было показаться солнце. До приваала, где по замыслу Андрюхи можно было остановиться и пожевать остатки сухого пайка или даже – аварийного рациона, мы ползли по скалистым сугробам еще три часа.
А что было потом?
А потом – я уже плохо помню. Я брёл на резерве, вскрытом неприкосновенном запасе сил организма, как в давнем фильме про тихие зори и убитых пятерых девчонок, так же, как и герой фильма – старшина Васков, конвоирующий пленных немцев в полубессознательном состоянии. Последнее отчётливое воспоминание – покачивающееся небо – голубое-голубое, мягкий, уплывающий гул двигателя, нестерпимая боль в ладошках с содранной наполовину кожей и сладкий, обволакивающий сон после полученной дозы промедола.
А потом?
Нет, сказки не состоялось, сказок на войне не бывает. Я не очнулся на белой простыне в тыловом госпитале и красивая медсестричка не предложила мне чашку с горячим бульоном.
Была очень простая, будничная и суровая повседневность.
Гриня, совершив какое-то электротехническое радиочудо, сумел на подыхающих батареях «Северка» связаться с какими-то военными в глубине страны, которые , вначале, не хотели общаться с ним в открытом эфире, так как были очень далеки от войны, от Чечни и от всех других проблем, но Гриня-таки смог их убедить направить информацию по линии дальше, не забить болт на нашу беду. Военные оказались сообразительными малыми, возможно – им было, просто, скучно и неведомыми простым людям путями вышли через десятую околицу на наших отрядных связистов, которые умудрились, не возбуждая верховное командование , проинформировать Пашу-ротного о постигшей нас беде.
Паша понял все с полуслова и сразу же организовал поисково-спасательную операцию. Вспомнив о проехавших накануне санях с лесорубами, Паша сложил два-плюс-два.
Он связался с оперативниками из «смежников», у которых проходил службу его друган по училищным временам и в дома чеченцев-лесорубов нагрянули гости дорогие с предложением, от которого нельзя было отказаться - придержать до лучших времен имеющуюся информацию об одинокой бээмпэшке в лесу. Возражений не последовало, так как со времён начала Первой чеченской прошло уже немало времени и «смежники» приобрели грмадный опыт общения с окружающей действительностью.
Получив заверения о том, что у него есть некоторое время, Паша-ротный рванул на всей оставшейся технике на помощь нашей группе, сообразив, что, раз стрельбы не было, то и вероятность её в самом ближайшем будущем, невысока.
Он встретил нас , бредущих по заснеженному лесному склону в паре километров от лагеря. Погрузив мехвода, который, немотря на изрядную проспитрованность, начал терять сознание, на пехотную «мотолыгу», Паша со своим замом отправил транспорт с покалеченными бойцами группы резким рывком в Зандак, где располагалась батальонная тактическая группа мотострелковой бригады и имелся какой-никакой медперсонал.
Нас с Андрюхой Паша никуда отправлять не стал, справедливо решив, что попав в теплые и добрые руки военных докторов, мы расслабимся и надолго потеряем военный тонус, так заботливо и методично взращиваемый Пашей в личном составе. Я, находясь в отключке, не почуствовал, как мне промыли ладошки перекисью, разбавленной в солдатском котелке и перебинтовали в два слоя кисти рук. Андрюха вкатил в мою ягодицу дозу какого-то экспериментального тоника, который перед задачей нам было предложено протестировать и составить его описание. Паша разрешил остаткам нашей группы спать не раздеваясь, и мы завалились в своей сырой и дымной палатке, не разжигая толком, костерок и не снимая мокрых ботинок. Это было непрофессионально и нехарактерно для нас с Андрюхой, но ничего поделать мы не могли – сил не было совершенно.
Через два часа обморочного сна Паша прибежал в палатку к нам сам, поднял пинками бойцов и яростным трением наших с Андрюхой лиц, объявив тревогу и сбор, одновременно.
В Зандаке был убит заместитель комбата той самой тактической группы пехоты с тремя контрабасами, какого-то рожна попёршимися двадцать третьего февраля в мятежное чеченское село.
Мы, плохо соображающие и трясущиеся, в волглых ботинках и мокрых горках, трясясь от холода и голода, кое-как покидав нехитрый скарб , закарабкались в ледяные кузова двух КАМЗов, и расселись по заледеневшим лавкам и понеслись решать вопросы, которые кто-то очень умело ставил, но никто не мог на них ответить, кроме нас.
Мы до самой темноты бродили по окрестностям деревни, нашли возле ручья два опустевших недавно блиндажа со всяким хламом, который второпях побросали их обитатели, доложили об этом пехотным начальникам. Нам было приказано убраться из района немедля, и по блиндажам и прилегающей территории леса начала лупить артиллерия и минометы., громко прощаясь с погибшим пехотным замкомбатом.
Шальным околком на излёте Фоке поцарапало щёку, Андрюха прижёг царапину зелёнкой и доложил о Фокином ранении в штаб операции. Оттуда сообщили о предстоящем представлении Фоки к награде за полученное в бою ранение и разрешили нам, наконец-то, эвакуироваться.
Солдаты, стоявшие в оцеплении села, смотрели на нас, выходящих из леса с немым ужасом в глазах, до того мы были не похожи на людей, даже по сравнению с ними - вечно чумазой и голодной пехотой.
А что было потом?
Потом, по возвращению в базовый лагерь отряда, на разборе задачи, Андрюхе объявили неполное служебное соответствие, за нарушение приказа командующего группировкой, халатность и потерю боевой техники. Снять это взыскание Андрюха смог только в следующей командировке, после тяжелого, суточного боя под Белгатоем, с двумя погибшими и кучей раненых с нашей стороны.
Мехвод был награждён медалью Жукова, мы столкнулись с ним в Моздоке, когда ожидали борт до дома. Медаль висела у него на груди, прямо на кармане бушлата. Нас мехвод не узнал, или – сделал вид, что не узнал.
Меня не наказали и не наградили никак.
Солдат группы представляли к медалям, Андрюха с Пашей-ротным исписали пачку бумаги, описывая реальные и мнимые заслуги и подвиги бойцов группы, но все наградные вернулись назад со стандартной формулировкой «нет оснований».
Личный состав группы собрался вместе, лишь через две недели – у двоих обнаружилась ангина, сломаный палец и ожог - всё это, однако, было не поводом для окончания нашей, персональной войны. Паша-ротный в качестве награды направил нашу группу на ВПШГ – воздушную поисково-штурмовую группу – высший вид поощрения для спецназа на Кавказе, покатушки-пострелушки на вертолёте, лихая пальба с неба и никакой ходьбы, ежедневный обед и сон в лагере, а не в мокром мартовском снегу. Это было единственное, что Паша смог для нас сделать.
Фока после дембеля попал таки, в места своей юношеской мечты, пырнув в пьяной разборке кого-то ножом в иркутском кабаке.
Коля Пикин стал профессиональным алтайским охотником.
Ильич потерялся в московских жизненных реалиях, никак не обозначая себя в медиа- или ином пространстве.
Паша-ротный попал туда, где ему и ему подобным было самое место изначально – во вновь созданную структуру специальных военных головорезов, где его очень по достоиству оценили и предоставили, наконец-то, более широкие возможности и полномочия.
Мою жену уволили с работы за то, что она плюнула начальнице в лицо, когда та заявила, что жена отправила меня в Чечню заработать ей на шубу. Год она сидела дома, в маленьком городке все всё знали и брать на работу скандалистку-жену военного никто не хотел.
Через пятнадцать лет я узнал, что, оказывается, это были «тучные двухтысячные», когда на всю страну бурным потоком лились деньги и было всеобщее благоденствие.
Двадцать третьего февраля, каждый год, у меня сильно болит голова. Не помогают ни таблетки, ни водка в любых количествах, ни какие другие рецепты и советы. Доктора не находят у меня никаких проблем и советуют съездить в лес, например, подышать свежим воздухом. Но свежий лесной воздух я активно не люблю, он мне никак не помогает, а - наоборот, будит неприятные и ненужные воспоминания.
Почему, именно, двадцать третьего – я не знаю, это длится, уже, семнадцать лет. Не двадцать четвертого – двадцать третьего.

23 февраля (часть следующая)
jarus88
Жизнь научила, а война закрепила умения и навыки очень быстро приходить в себя и адаптироваться в быстро меняющейся обстановке. Тот, кто не постиг это великое солдатское умение, навсегда остался растертым пеплом сгоревших трупов на улицах Грозного или органикой, усеявшей окрестные кусты вдоль аргунской трассы. Те же, кто остался жив, навсегда вбили в свой организм возможность моментальной адаптации и приноравливания к происходящим событиям. , стратегически преобразовав дарвиновскую теорию: «выживает сильнейший, который соображает и двигается быстрее и у кого сухие ноги и больше патронов».
Через полчаса наше войско более-менее пришло в норму, осмотрелось, посчиталось, проверило оружие и снаряжение и оказало себе вполне квалифицированную медицинскую самопомощь.
Не считая сгинувшего бээмпэшного мехвода, остальной личный состав группы был в относительном порядке. Один сломанный палец, который был тут же зашинован, забинтован и его обладатель получил в качестве бонуса половину ампулы дефицитного промедола. Две несомненные контузии, из которых одна была моя, поцарапанные лица-руки, один несильный ожог, на который Андрюща демонстративно предложил поссать, в качестве народного средства, а более – ничего существенного.
Самой серьёзной проблемой была поломка радиостанции – «большой коробочки» - которая умудрилась, находясь на груди связиста, получить удар выступающей железяки бээмпэшки и лопнуть корпусом. Это было основное средство связи на тот момент, да еще со смухлеванной программой связи на время нашего партизанского рейда, что придавало дполнительную кучу проблем в нашу ситуацию.
Запасной «коробочкой» - радиостанцией у Грини-связиста был «Северок- К», оан была вполне исправна, в наушниках периодически раздавалось шипение и потрескивание и даже – чьи-то голоса.
Послушав , минут десять, эфир, я узнал подробный прогноз погоды в аэропорту Оренбурга, включая ветер и температуру по эшелонам, почуствовал себя участником квеста каспийских рыбаков, которые безуспешно пытались пришвартовать свои шаланды с кефалью на седьмой причал в условиях пятибальной волны и мнение об этом процессе диспетчера порта, а так же множество другой информации, щедро изливаемой из чёрного теплого кругляша наушника.
Но связаться с Пашей-ротным, или с нашим базовым лагерем Грине не удавалось, несмотря на то, что Гриня был одним из лучших связистов командировки, не каким-нибудь срочником, а, вполне себе, специалистом, с техникумом связи за плечами.
Андрюха тоже не терял времени даром – недавно полученную на войсковые испытания радиостанцию «Арахис» он успел опробовать на всех видах и режимах связи и я , не без основания, стал опасаться, что ему уже ответит напрямую какой-нибудь большой и важный военноначальник, а может быть и сам Министр Обороны.
Но все наши потуги и усилия были успешно подавлены могучей и непобедимой машиной, именуемой «армейская связь» об которую сломалось немало военных дел и карьер.
Поняв, что на ближайшее время из новостей внешнего мира нам остается, лишь только, судьба паркующихся каспийских рыболовов, мы, коллегиально решили экономить ресурс аккумуляторов и качать связь более-менее системно, последние пять минут каждого часа, например.
Андрюха углубился в карту, Гриня верным Санчо Пансой остался возле него, а я начал решать задачи, коих возникло немало и были они, весьма, непросты.
Во-первых, я дал команду «всем обедать горячее». Наученный и вышколенный личный состав, разделенный на тройки, в сей же момент занялся одной из самых приятных армейских процедур - обедом. При этом , не прекращая наблюдать и оценивать обстановку на триста шестьдесят градусов вокруг и на пределе видимости.
В воздухе , слегка, потянуло несравненным, пряно-бархатным ароматом армейской тушёнки из последнего супер-новодела тыла российской армии – рациона ИРП (по непобедимой солдатской легенде этот рацион был изобретен и внедрен в войска женщиной, очень красивой и имеющей сына-срочника, ради которого и был замыслен и создан сей сухпай).
Чтобы разжечь бездымный и жаркий мини-костерок и приготовить в специальной кружке военный чай вперемешку с «гражданским» пакетиком заварки, консистенции «чай-купец» умелому бойцу третьего месяца командировки требовалось не более пятнадцати минут.
На весь обед всей группы отводилось не более получаса, так как небо уже снова стало темно-синим и по древней кавказской традиции, где-то через час, кто-то высоко в горах, большой и могучей рукой должен был выключить дневной рубильник и нажать кнопку «ночь». Луна при этом, прилагалась, лишь только, на вторую часть ночи, а в первую – можно было долго и безуспешно пытаться рассмотреть грязную и давно немытую кисть своей вытянутой руки.
Я обошёл по кругу все «тройки», на которые была поделена наша группа, постоял минуту-две, вглядываясь и внюхиваясь в окружающую обстановку, съел, пытаясь заглушить головную боль, очередную таблетку анальгина и пошёл докладывать Андрюхе о том, что группа сыта, здорова, собрана, снаряжена и готова к выполнению дальнейших задач.
Сам я есть не мог, так как, при малейшем посягательстве на еду, даже – мысленном, тошнота огромным, скользким комком начинала резко подниматься из желудка к горлу и мне приходилось довольствоваться полузамерзшим чаем из потерявшей форму и цвет полторашки, которую кто-то из бойцов заботливо подсунул мне в руки.
Подойдя к Андрюхе, который задумчиво смотрел на безмолвную радиостанцию, я уже собрался сообщить ему о порядке во вверенном ему подразделении и уже открыл было, рот, но Андрюха взглянул куда-то мимо меня, глаза его, вдруг, сделались большими и круглыми, в них засветился синий огонек и даже с расстояния в полтора метра было видно, как побежали по его жилам и артериям кубические дециметры адреналина. Он резким движением вскинул автомат, одновременно начиная двигаться вперед и вправо.
Я, не зная обстановки, но обладая мышечной, рефлекторной и нервной памятью предыдущих командировок, резко нырнул влево, большим пальцем правой кисти кинув предохранитель верного эрпэка до упора вниз.
«Не вижу – не стреляю» - это одно из многих правил войны в данном случае оказалось, как нельзя – кстати. Врагов в видимом секторе наблюдения не оказалось. По крайней мере – явных. Но….
Лучше бы это были враги.
На дороге, по которой мы так лихо, но безуспешно пытались промчаться, метрах в пятидесяти от нашей, ставшей могилой бравому водиле, лужи, стояли двое саней, запряженных мохнатыми от инея лошадями. Сани (или повозки – кто их разберет) были доверху навалены хворостом, который, возвышаясь огромным горбом, тем не менее – не падал и не рассыпался, повинуясь, видимо, не законам обычной физики, а своим, нам непонятным правилам. Рядом с санями, держа в руках поводья, стояли двое чеченцев, в невероятно старых и драных армейских бушлатах, бывших когда-то камуфлированными, а ныне – неопределенно-темного цвета, подпоясанными веревками и торчащим из многочисленных дырок подкладом. В качестве шапок у них выступали какие-то сложные сооружения, состоящие из шерсти, меха, обвязок и ремешков, которые не взялся бы классифицировать ни один конструктор одежды. Больше всего своим видом эти два мужика напоминали некрасовско-тургеньевских крестьян 19 века, как я их себе представлял на уроках литературы. Более того – у одного из них за импровизированным поясом даже виднелся топор. «Откуда , парнище? Ступай , себе, с Богом…» Что-то такое.
Прямо перед ними , широко расставив ноги и склонив голову, чуть вправо, глядя сквозь прорезь прицела автомата со спущенным предохранителем, стоял Фока. Автомат он держал на уровне глаз и медленно поводил им из стороны в сторону, наводя то на одного, то на другого лесоруба. Слева сзади саней, выглядывал Ильич с пулеметными сошками в руках. При его комплекции и здоровье стрелять из «Красавчика» с рук было занятием, вполне себе реальным и я бы не позавидовал тому, кто окажется у Ильича на линии огня. Справа из-за дерева тоже виднелся чей-то ствол, периодически появляясь и исчезая. Вобщем – захват и блокирование транспорта противника осуществился по всем правилам военной спецназовской науки.
Я коротко взглянул на Андрюху. Тот, ощетинившись и подобравшись, медленно двигался вперед, к саням. Гриня, быстро и ловко сунув шипящий Северок себе в разгрузку, синхронно с Андрюхой перемещался чуть вправо-влево, не давая потенциальному наблюдателю зафиксировать свое положение в пространстве. Стояла гнетущая тишина, все были при деле.
Я ещё раз взглянул Андрюху с немым вопросом. Тот кошачьим, грациозным движением, одновременно, головы и кисти левой руки на нашем хитром спецназовском немом наречии скомандовал мне, не отрывая взгляда от цели и не опуская автомата – «сюда давай по одному этих лесных братьев, да скажи остальным, чтобы усилили наблюдение и были готовы к бою». Корото кивнув в ответ, я плавно и неспеша подошёл к Фоке сзади и, не опуская ствола, произнес тихим, но очень убедительным голосом:
- Один – ко мне. Руки поднять. Резких движений не делать. Топоры, ножи, пилы – на землю.
И для подтверждения сказанного поднял вверх указательный палец левой руки. Чеченцы переглянулись и один из них, побородатее, потемнее лицом и пониже ростом, неспеша побрел ко мне, по пути огибая Фоку, стоящего боевым истуканом посреди дороги.
Подойдя ко мне, и остановившись на почтительном расстоянии, он плавно достал откуда-то из-под бушлата нож в ножнах, второй – покороче и без ножен – из рукава, оба ножа он аккуратно и медленно положил сбоку от себя на небольшой придорожный пенёк.
Сзади засопел рассерженным котом Андрюха. Низким и угрюмым голосом, похожим на замогильную речь киношного злодея он произнес:
- Я тут с парнем пообщаюсь, побеседую за жизнь, а ты Старый (так он меня называл при посторонних, кем бы они ни были) поговори со вторым, вдруг он чего интересного расскажет. Только – тихо и аккуратно, без вреда для здоровья.
Я ещё раз кивнул. На нашем жаргоне это могло обозначать и то, что после допроса отвечающего можно, например, убить выстрелом в голову из бесшумного оружия – вокруг будет тихо и умрет он здоровым. Или, к примеру, загнать ему нож в печень – результат такой же.
Стоящий рядом чеченец побледнел лицом, это было заметно даже в наступающих сумерках.
-Э, командыр, что хочешь – скажы, да? Мы местные, да, из Симсира, мирняк. Нас мэнт проверял, феесбе проверял, говорыл – в лес дрова ездить можно, да. Докумэнт нэту, дэрэвня всю жизнь живу, звони комендатур, да?
- Повернись лицом к лесу и правильно отвечай на вопросы – с негромкой тональностью разбуженного посреди зимы медведя, Андрюха начал диалог.
Я не стал ему мешать и, неспеша обойдя, смотрящего в синюю даль пленного, пошел к своему, назначенного мне военной судьбой, источнику информации.
Фока, держащий чеченца на прицеле, чуть повернув голову, но не выпуская его из виду, решил поднять градус дикуссии сразу же, на необходимую высоту и обозначить ключевые точки:
- Чё, валим духов? С глушняка или – шабером?
Фока, как нормальный иркутский гопник-жиган, мог своим приблатнённым базаром нагнать жути на кого угодно.
Я не спешил выкладывать козыря на стол.
- Подожди ты с шаберами, сначала надо узнать – что и кто почём тут на раёне – Фока удовлетворительно кивнул. Это было по понятиям и по военным правилам.
- Потом, если мужики разговаривать будут плохо – я их вам отдам, поработаете с живыми мишенями.
Фока ещё раз кивнул. Необходимая подготовка к допросу была успешно проведена.
- Посмотри, чего у него там , в санях есть, только осторожно, не переворачивай ничего – я подтолкнул Фоку в спину, а сам начал беседу.
- Э, уважаемый, топор вытащи, ножи и все острое – на землю положи, только – очень-очень медленно, если что – стреляю сразу в живот.
Чеченец согласно кивнул, вытащил топор и кинул его перед собой, вытащил из-за пазухи складной небольшой ножичек в чехле, с пояса, задрав бушлат, снял подобие кинжала, и медленно положил все это хозяйство на трухлявый ствол придорожной коряги. Затем приподнял руки до пояса и вопросительно взглянул на меня.
Смущал и вызывал подозрения его топор – не такой, не правильный, не характерный для этих краёв, с коротким, по русски, топорищем и таким же русским клинком, Но , я был армейским разведчиком, а не следователем уголовного розыска и топор оставил без разъяснения.
Вся наша дальнейшая беседа свелась к простейшему монологу, похожему, как две капли воды, на рассказ предыдущего оратора и на заученный за много военных лет, текст, универсальный для любой власти и обстановки. Дом, малые дети, нет войне, красные пришли – грабют, белые пришли – грабют, и бедный крестьянин уже в полной непонятке – кому и чего от него надо, он просто живет. Если бы наша связь работала и шла бы обычная операция, то запросить вышестоящий штаб и получить информацию на этих двух лесорубов было бы несложным делом. И мы бы не стали их даже расспрашивать, осмотрели бы сани, обыскали бы их самих, да и пусть себе катятся, нам лишнего не надо, им – тоже. Военный баланс надо соблюдать, поддерживать и без необходимости, не нарушать. Тем более – я не сомневался, что это обычный «мирняк» - жители, не участвующие явно в наших военизированных разборках. То, что они связные или возят в лес продукты, мелочёвку не критического характера – батарейки, медикаменты, спальники, одежду, инструмент – было понятно любому повару первой недели службы в Ханкале. Но это было, всего лишь, дополнительным условием и не позволяло нам беспредельничать на дорогах. В конце концов, ничего не стоило крестьянам превратиться в активных членов банд и мы бы получали дополнительные проблемы. А оно нам – зачем?
Фока, обошедший сани со свех сторон, ничего интересного не обнаружил, кроме аллюминиевого кожуха обтекателя от какой-то ракеты РСЗО, к удивлению – не помятого и имевшего правильную, конусообразную форму. На немой вопрос – «а где сама ракета?» чеченец так же молча пожал плечами – « нэ знаю, лэс шол, железка лежал, домой нада, хозяистыво дэлать буду».
Фока кинул бесполезную железяку обратно в сани, повесил автомат на плечо и уставился вопросительно на меня. Я , едва заметно пожал плечами.
Выходило так, что дровосеков надо было отпускать. Подойдя к Андрюхе и глянув на него, я вполне утвердился в данной мысли. Андрюхино лицо обмякло и потеряло стальное свечение. Автомат по походному висел на плече а предохранитель-переводчик был поднят. Подствольный гранатомет скучающим черным глазом с белой выпуклостью гранаты в центре выражал покой и умиротворение.
Понятно было и самому бестолковому, что информация о застрявшей в луже бээмпэшке и барахтающейся возле нее группе уйдет по тайным каналам в тот самый момент, когда сани с лесорубами подъедут к первому же дому села.
Понятно было , даже – мохномордому коню, равнодушно пережевывающему мороженую ветку придорожного кустарника, что группа на ночь глядя, сильно далеко от этого места не уйдет, организует засаду и будет ждать утра.
Любой амир самой мелкой бандёшки знал и понимал, что через несколько часов наступит двадцать третье февраля и у кяфиров (то есть – у нас) будет «стоп-колёса» и что помощь к группе так быстро не поспеет, имея необходимость продираться через массу дополнительных бюрократических препонов и барьеров.
Всё это понимали и мы и чеченские мужики, и мы понимали и они что наша беседа закончилась миром. Нас такой расклад не устраивал полностью, но принимать на себя дополнительные проблемы в виде двух трупов – это было уже перебором, даже для зимы двухтысячного года.
- Так – Андрюха начал подводить итоги – короче, валите отсюда быстрее.
Чеченцы синхронно выдохнули и кивнули головами.
- Поедете медленно, понятно?
Чеченцы опять кивнули.
- Приедете в село – никому ничего не говорить про нас, понятно? Если узнаю – наведу на село артиллерию.
Я поперхнулся и закашлялся, артиллерия на село – это был, пожалуй, перебор в стращании запоздалых лесорубов, что-то из области – «всем-превсем вам будет очень плохо».
Но ничем другим Андрюха напугать местных жителей, имевших перед глазами очень богатый и своеобразный опыт двух войн подряд, не мог.
- Старый, проводи гостей – Андрюха махнул в сторону дороги рукой и повернулся к Грине.