Заглавный пост

2
Это я.
Древняя, покрытая пылью и глиной бээмпэшка, чихнув, заглохла, слегка качнувшись. Из люка выглянуло копченое лицо мехвода в обрамлении потерявшего всякий цвет шлемофона, и поблескивая зубами произнесло: "приехали" с длинным и замысловатым матерком в придачу.
Я спрыгнул с "брони" и в этот момент Вован, который был очень неплохим фтографом и пользовался не китайскими мыльницами, как все мы, а какой-то замудреной зеркалкой скомадовал - "Санёк, улыбочку. Фото на память!" Улыбаться не хотелось. Не хотелось вобще ничего - ни есть, ни пить, ни спать. Сил осталось только на то, чтобы изобразить некое подобие улыбки, да молча кивнуть, давай, мол, Вован, фотай меня, если тебе это зачем-нибудь надо.

Я родился в Советском Союзе. В 91 году, узнав о ликвидации СССР равнодушно  пожал плечами. Проблем хватало иных. За это равнодушие пришлось потом платить, и очень дорого, и очень долго. Теперь моя Родина называется Россия. Второй раз я ошибаться не буду.

В блоге запрещено все то, что запрещается законами РФ и правилами ЖЖ. Остальное  - на мое усмотрение.

4 апреля (продолжение)

Гнусный и тяжкий вой ураловского движка вращается тупым сверлом в ушах и гудит в голове уже пятый час. Я безвольным мягким маятником качаюсь в такт автоподвеске, подпрыгивающей вдоль и поперёк, на рессорах зелёного железного ящика - кузова, периодически поднимаю натруженную и набитую задницу с деревянной скамейки и плавно опускаю её, как жокей на конское седло. Беда в том, что седла у меня под задницей нет, а есть только жёсткая военная доска, которая мощными ударами трамбует мои ягодичные мышцы всё сильнее и сильнее и сильнее. Ну, поджопник ещё, но то – такое…
Конца и края этому возвратно-поступательному движению не видно, сознание периодически отключает мой уставший мозг для необходимого сна, который сразу же прерывается очередной кочкой, ямой или выбоиной и надо очень сильно держать челюсть, чтобы не растерять в этой поздней гонке в стиле Безумного Макса, собственные зубы. Они и без того побиты и потрачены жизнью, следует их поберечь до лучших времён, так как это – не возобновляемый ресурс.
Мы едем ночью, что очень нехарактерно, да что там - не бывало такого совсем никогда за всю мою длительную военную карьеру, чтобы по рокадке* на войне катались ночью но всё когда-то происходит впервые.
По ночам, в основном, ездят бандиты, воры и прочий тёмный народ, которому днём пути-дороги заказаны. Теперь, наконец, и наша очередь – ступить на эту скользкую и ненадёжную непредсказуемую ночную тропу.
Collapse )

4 апреля (продолжение)

Чирк-чирк, швак! Э-э-ммм – хэ!.... Пошёл, пошёл, гадёныш! Чвак. Чвак. Чирк. Блин, ещё один…
Да сколько же вас тут, а? Когда же вы закончитесь, да в Бога в душу вашу мать, гады проклятые! У-у-у-у, ненавижу, всех…
Чихрам копает яму. Точнее – пытается копать. Ещё точнее – ковыряет лопаткой каменный и неподатливый грунт, в тщетной попытке создать что-то вроде одиночного окопа для своего родного пулемёта и своего любимого туловища, метр-восемьдесят два, ростом.Он с силой тычет лопаткой перед собой в тщетной надежде победить-таки, своим сибирским упорством бесконечное количество чеченских камней всех размеров, сортов и калибров.
Глядя на него, мне вспомнилась советская фундаментальная киноэпопея – «Они сражались за Родину», где бойцы перед встречей с фашистскими танками копали окопы в , почти такой же каменистой насквозь, земной поверхности. Так вот, та местность из кино – рыхлый и мягкий чернозем по сравнению с нашими нынешними лунными грунтами и почвами.
Чихрам – это боец с такой фамилией, наш единственный и неповторимый группный дембель, пулемётчик головного дозора. Самый старослужащий из всех остальных бойцов - призывников. В другие времена и в других местах ему по статусу было бы не положено копать какие-то ямы в горных скалах, на то существовало бы определённое количество молодых бойцов, но в данном случае он встрял очень накрепко и наравне со всеми, что его очень бесит и выводит из душевного равновесия.
Андрюха определил нашей тройке сектор наблюдения и стрельбы, сообщил, что бой предстоит тяжёлый, противник хитёр и коварен, а потому – пулемётчику стоит зарыться в землю в полном соответствии с уставами и законами войны.
Чихрам посмотрел на землю, потом - на Андрюху с надеждой, что это была шутка, или, хотя бы – попытка нагнать жути перед предстоящими событиями, чтобы, дескать, личный состав не расслаблялся и был готов в моменте, к самому наихудшему. Но Андрюха шутить и не думал, смотрел серьёзно и патрон в автомате имел в патроннике, а ВОГ* - в стволе.
Я хлопнул Чихрама по плечу, на этом теоретическая часть и вводный инструктаж закончились, осталась голая практика и суровая действительность.
Через час Чихрам проклял всё на свете и сильно пожалел, что сдуру, из-за денег, желания славы или ещё по каким соображениям решил отправиться в эту командировку. Окоп, глубиной по щиколотку и отсутствие возможности нормального процесса копания выступили тут главным аргументом. За час отковырять полтора десятка камней, изодрать руки вкровь, выдохнуться, как на десятикилометровом кроссе – и никаких приобретений взамен….
Я сочувственно поглядываю на Чихрама, так бездарно потерявшего свой высокий дембельский статус, но ничего поделать или подсказать ему не могу, кроме того, что время идёт, а окопа ещё нет. Чихрам это чувствует, напряжённость момента понимает и оттого, злится ещё больше, машет руками чаще, но толку от этого не прибавляется.
* * *
Утром, точнее – ночью – мы подхватились бодро и резко, как добрые коняги из государевой конюшни, готовые к подвигам разного вида и состава.
Несколькими заученными и тренированными движениями привели себя в боевой и походный вид, проверили барахлишко – не забыть бы чего ценного в этом прохладном бетонном пристанище, радушные хозяева снабдили нас гигантским «гостевым» чайником, полным крепчайшим и свежайшим чаем категории и консистенции «щедрый купец». От предложенного угощения в виде консервов и галет, мы благоразумно отказываемся: во-первых, у нас есть свои припасы и их надо поедать, а не таскать на собственной спине, а, во-вторых, гостеприимством не надо пользоваться сверх военного такта, быть надлежит скромным, выдержанным и вежливым, как учит нас многомудрый и великий опыт наших боевых предков.
Вежливые люди – сказано про нас и мы это помним накрепко.


Хорошее отношение и крепкий чай – этого достаточно, это то, что в самый раз.
Такие вещи очень ценятся, запоминаются и возвращаются сторицей, не торгуясь и не жадничая.
Всегда милости просим, будете у нас на Колыме, как говориться - заходите….
Директор местной самообороны сообщил, что обстрела нынче ещё не было, успокоительно добавив – «пока что».
Мы с Юркой в четыре затяжки поделили сигаретку на двоих, пожелали друг другу удачи.
Андрюха, потоптавшись, дал добро на выдвижение.
Вышли мы всем колхозом на свет Божий из укрепления вслед за проводником, гигантского роста, гориллоподобным амбалом в шварцнеггеровских бицепсах и в каске – «сфере», тяжёлом армейском бронежилете наголо, у которого автомат на ладони лежит, как на снеговой лопате, лишь, слегка выступая за края. М-да, не завидую я тем, кого жёстко принимает такой ОМОН...
Шоркнула о чём-то своём в эфир тихонечко радийка-«айкомка»*, прощально погас светодиодик в кармашке разгрузки и наступила ночная кавказская стреляющая тишина. Горящая нефтяная вышка светлым пятном светилась на северо-востоке, добавляя немного оранжевого колора высокому чёрному небу.
Попетляли, как водится, выходя из хитрых укрепленческих лабиринтов и ходов, постояли пару минут возле ночного «секрета» - поста с двумя ОМОНовцами, пристально вглядывающимися в ночную оптику, да и шагнули на волю – волюшку, землю русскую, с делами ратными и задачей важною – успеть проскочить поляну открытую до рассвета ясного. С русской землицею, пока что - перебор, однако, надобно подождать некоторое время, до разъяснения ситуации, так сказать.
М-м-да.
Сверху, видимо, наши передвижения кто-то хороший и добрый отслеживал, и решил нам помочь слегка, исходя из собственных представлений о помощи. Иначе, как бы можно было объяснить то, что на нас свалилась тёмно-серая вата густейшего тумана – влажного, сырого и непроглядного. Этот туман скрыл все наши движения и перемещения не только от потенциальных наблюдателей, но и от нас самих и это было не очень хорошо и правильно. Ибо, двигаясь в такой каше, практически – наугад, очень легко забрести совсем не туда, куда надо, или вовсе, растерять друг друга.
Что, в общем-то, и произошло в самом скором времени.
Наша группа шла первой, я всегда в такие времена и моменты брал вожжи в руки, ставил молодёжь за спину, выдвигался вперёд и был глазами, ушами и носом группы, а так же – её шестым, или – каким там, чувством, интуицией, компасом, проводником, вперёдсмотрящим и так далее.
Инструментов, помогающих мне в движении, в наличии было только два – старенький армейский андрияновский компас да собственная интуиция, помноженная на имеющийся немалый опыт разных мест и лет. Помогало, конечно же, сильнейшее желание вернуться домой, заставляя принимать наиболее оптимальные и рациональные решения.
Шуршание, дыхание, поскрипывание, пошоркивание сзади подсказывали мне, что остальной народ полностью положился на меня и обречённо топает в меру сил и возможности, стараясь не растягиваться и видеть, хотя бы, спину впередиидущего. Видит ли, что-нибудь, впередиидущий – это был вопрос, который задавать себе не хотел никто.
Через два часа вата стала менее тёмной и более серой, видимо, за её пределами наступало-таки, утро и где-то на востоке всходило солнце, что никак, опять же, не отражалось на видимости в наших краях.
По моим расчётам мы должны были уже подойти вплотную к лесу, но никаких признаков растительности не наблюдалось. Редкие и чахлые кустарники, внезапно возникающие из тумана прямо по курсу, были стабильно-унылы, нечасты и на лес не походили никак. Под ногами то и дело, позванивал военный металл: старые гильзы всех видов, сортов и калибров, куски какого-то непонятного железа со следами зелёной краски, обрывки колючей проволоки, обломки ящиков и военного тряпья.
По цепочке прошелестела команда «Стоп». Я плюхнулся на землю, скинув рюкзак и выставив пулемёт в направлении движения. Всё равно ничего не видно и не слышно, если и выйдет немец из тумана и вынет ножик из кармана, то придётся бить по нему в упор, видимость – метров пять, не более. Там, уж, так – кто первый встал, того и валенки.
Подошёл Андрюха, мы тихонько посовещались и решили подождать здесь, на месте, до полного рассвета и появления какой-нибудь, видимости и ясности – где же-таки, мы находимся. А то, так можно забрести в очень ненужные и неинтересные нам места, из которых потом будешь выкарабкиваться долго и непросто. Или, вовсе – будешь длительное время ходить по кругу, такие случаи тоже бывали и нам хорошо известны.
Группа легла вкружок и затаилась. Следующие три наши войска, по идее, должны были подтянуться вслед за нами, но туман был тих и беззвучен, как братская могила и немцы из него выходить не желали. Никаких признаков движения кого-либо, за нами не наблюдалось, не слышалось и не ощущалось. Связаться по радиостанциям тоже было нельзя – ни с нашими коллегами, ни с Базой, ни даже, с лихими и надёжными ребятами – ОМОНовцами - мы выдвигались в режиме полного отсутствия какой-либо электромагнитноволновой активности. Те, кто охотится на людей, знают и понимают – во сколько и как мы должны будем начать своё движение, аппаратуру для поиска и прочёсывания эфира имеют разнообразную и профессиональную, поэтому приходится обходиться без связи, используя старинные доэлектрические методы.
Итого – мы разошлись с однополчанами, как корабли в тумане. Но, моряки могут, хотя бы, погудеть или попытаться связаться друг с другом, опять же, радары у них никто не отменил, наверно, в отличии от нас, сухопутных бродяг.
Через час расцвело окончательно. Вначале разорвался туман – желтоватое пятно вдруг, внезапно превратилось в яркий солнечный круг в обрамлении белых расползающихся кружев. Потом рядом, неожиданно, как-то по-домашнему и мирно, замычали коровы. Мы шарахнулись в противоположном от мычания, направлении и на всем скаку, шумной ватагой, вылетели из пушистого облака на ярко-зелёный и широченный луг, одним краем примыкающий к селу, а вторым – к лесной опушке.
Луг был ровным, как стол, мы на нём – как мыши на том самом столе, солнце – прожектором- софитом, подсвечивающим эпохальную и трогательную картину военно-полевого сельского утра. Пастух в чёрной курчавой бороде и киношной лохматой папахе на темной лошади смотрел на нас настороженно, но, без особого удивления. Таких, как мы, армейских людей, идущих в различных направлениях, он повидал за последнее время немало и разнообразно.
Бродяги выезжали на танках, высаживались из вертолётов, приходили пешком. А коров надо было пасти и жизнь продолжать несмотря ни на что.


Промокшие насквозь от выпавшей утренней росы, в парящих и волглых горках, мы побрели к лесу напрямую, обычной колонной, не прячась и не скрываясь, совершенно, так как смысла в этом не было уже никакого. Утешало лишь, одно – отставшие и потерянные остальные наши три группы могли зайти в лес раньше нас, в тумане и незамеченными для пастухов и других вероятных наблюдателей.
В таком случае противник получил, в итоге, совсем не ту информацию, которую ему надо было, и принимал решения, исходя из неверного анализа исходных данных.
Иметь в запасе три неучтённые супостатом, группы спецназа - это был отличный козырь на зелёном сукне ломберного столика, жаль, только, что козырем были не мы. Нам, получается, судьба-злодейка определила в очередной раз, быть наживкой-приманкой.
Ловись рыбка большая и малая!
* * *
Я считаю себя старым и достаточно, мудрым воином. Рыть лопаткой скалу мне не положено ни по должности и ни по статусу, поэтому, для себя я нашёл прошлогодний выворотень – упавшее набок дерево с отпиленным некогда, стволом. Толстенное корневище служит отличным укрытием – пули и осколки не берут это произведение местной флоры и даже хвостатые попрыгуньи - гранаты РПГ рикошетируют от серого мощнейшего ствола в пару обхватов, толщиной.
Андрюха понимающе и сочувственно кивнул и буркнул под нос:
- Связь между тройками организуй. Я буду вон там – полководческим жестом он указал на воронку от бомбы, которую благоустраивали под предстоящую засаду связист и снайпер.
В такую погоду связь всех между всеми - это звучит очень актуально. Мы по-прежнему не знаем – где наши однополчане и куда их занесла нелёгкая. Сами же, мы, после трехчасового петляния по окрестностям Дуба-Юрта вышли-таки, в определённый командованием, район засады и организовали обустройство огневого рубежа.
Я преодолеваю свое приобретённое отвращение к копанию чеченского грунта малыми сапёрными лопатками и начинаю готовить бруствер на краю ямы.


Выкладываю валунами край выворотня, накидываю дёрн, а так же, прокапываю канавку на случай возможного дождя и заполнения своего укрытия свежевыпавшей водой. Характерная особенность местных грунтов – камни самых разных размеров и глина. Невозможно копать нормальным, человеческим способом эту каменную смесь, и, напротив, при осадках вода не уходит, а окопы превращаются в водоёмы-бассейны с коричневой и ледяной жижей.
Ладно, потрудимся, джентльмены, как говаривал покойный товарищ Караченцов в фильме про завязавших американских алкоголиков-чабанов.
Время – обед. Лениво пожевав галет и традиционной гречки с мясом, и запив это великолепие кружкой свежеизготовленного чая, я жую ветку, в надежде заглушить нудное и неприятное желание покурить. Андрюха настрого запретил дымить до тех пор, пока ветер не сменится на нужное направление, сопроводив запрет покачиванием громадного кулачища, поэтому, приходится терпеть отсутствие никотина по-честному.
* * *
Чихрам собрав остатки сил и злости, неумолимо приближается к финальному аккорду своего инженерного произведения, окоп ему уже по колено. Осталось укрепить бруствер, замаскировать сооружение со всех сторон и натянуть сверху плащ-палатку, чтобы не проснуться ночью в глиняной ванне, наполненной ледяным апрельским дождём до края.
Через час – первый разрешённый сеанс связи и мы, наконец-то, узнаем – где и как расположились наши друзья-коллеги.
Погода по-прежнему благоприятствует, из села тянет насыщенным деревенским дымком вперемешку с запахами дизеля и каких-то незнакомых нам, местных ароматов, ветер потихоньку меняется и сворачивает на выход из ущелья, даря-таки, надежду на скорую возможность перекура.
Чихрам, наконец-то, совершив невозможное, докладывает Андрюхе об окончании работ.
Я осматриваю произведение дембельского искусства как придирчивый прораб на стройке коттеджа на Рублёвке и даю отмашку – готово, мол, принимай аппарат, махнул не глядя, за каких-то три часа
Андрюха заносит окоп пулемётчика в общий план засады и обороны. Мы занимаем позиции и начинаем наблюдение и изучение местности, пока светло.
Я разглядываю в бинокль окружающую нас природную и человеческую действительность, запоминаю характерные предметы, высчитываю расстояния, намечаю ориентиры.
Оседлали мы перекрёсток на небольшой ложбине, возле одной из дорог, идущей к селу. От дороги, опять же, на четыре стороны расходятся тропки – натоптанные и едва заметные. Шансы на то, что ночью кто-то попробует по ним походить – имеются и это не может не радовать. Охотничий азарт вступил в свои права и адреналин начинает скапливаться перед предстоящей ночной работой.
Солнце стремительно, по-кавказски, катится за лесистое предгорье, обещая скорую темноту и очередную банку рыбных консервов, наш общий маркер прошедшего дня.
Готовлю к работе «ночник», протираю в сотый раз окуляры, раскладываю военный скарб так, чтобы ночью, в случае Большого Переполоха не натыкаться под ногами на разного рода, предметы и штуковины, гадая – растопчутся они в горячке боя или обойдётся?
Спать определено мне нынче первым – с вечера до середины ночи, далее – бдить и быть предельно готовым к любым событиям и неприятностям, буде таковые возникнут.
Окончание ночи – самое гадское время, на флоте не зря его называют «собачьей вахтой» , в принципе, я не возражаю против такого определения. Все злодеи и враги всегда стараются выпереться на белый свет, именно, под утро, а не в обед, почему-то, когда всех хорошо видно и можно поливать по целям длинными очередями. Хотя и бывают исключения.
Что ж, будем встречать гостей дорогих или, не очень, как положено, по всем законам вежливого гостеприимства.
Заходите все желающие к нам на огонёк, будьте как дома.
Пора бы, однако, и пожевать государеву пайку, пока не стемнело совсем. Достаю вечерний рацион, начинаю готовить микростол. В засаде кушается немного по-другому, нежели в обычном поиске, имеются различные важные нюансы. Нельзя разжигать таблетку сухого горючего, например. Нельзя вставать, ходить, делать резкие движения, шуметь, лязгать металлом, разговаривать. Остатки от еды необходимо тщательно закопать и спрятать, утоптанный грунт – разрыхлить, накидать на него веток , травы и листьев.
Но вот рыбная баночка открыта, дополнение к ней в виде тонко нарезанных ломтиков сала разложено, из заначки вытащен заветный кусочек хлеба-черняшки и очищена головка чеснока, пора приниматься за еду.
И, как всегда, в самый неподходящий момент, свистит Андрюха.
А, чёрт тебя дери за обе ноги, блин, что там такое?
Первым делом оглядываю свой сектор наблюдения – пусто и тихо, движения никакого нет. Вторым делом – запасной сектор – то же самое. Третьим делом – окидываю вопросительным взглядом подчинённых, но и там тишина, на мой немой вопрос все репетуют успокоительными сигналами: - «Всё в норме, командир, спокойно, противника не наблюдаем».
Выползаю со своей позиции и плавно подношу туловище к нашему командному пункту.
Андрюха, как всегда, сидит с наушником радиостанции и внимательно вглядывается в карту. Что там, командир, началось? Басаев на нас со своим отрядом выходит? Отобьемся, не боись, дружище.
Андрюха поднимет голову и не переставая слушать эфир, выдаёт синхронно с писклявым голоском, скрипящим из наушника:
- Перенацеливание. Собираемся, спускаемся к селу. Наши остальные уже там. Нас встречает колонна, перебрасывают в другой район.
- В какой такой другой район? Сильно далеко-то, а то, уже – темнеть начинает, пока спустимся, то-сё…
- Не знаю, карты нет. В Старощедринский лес, какой-то, там намедни, боестолкновение с кем-то произошло, потери у наших.
Едем, короче, на разборки. Собирай группу, замок, времени – десять минут.
Эх, сальцо с чесночком….

************************** ************************ *******************
ВОГ* - выстрел осколочного гранатомета
радийка-«айкомка» - малые переносные радиостанции, типа ICOM

4 апреля (продолжение)

Вылет назначен на после обеда.
Ротный, придя накануне вечером с оперативного совещания, презрительно усмехнувшись, сообщил нам, что вертушки подойдут в количестве четырёх штук «с тринадцати до четырнадцати, так что будете расслабляться, как коты на рыбалке» и добавил нечто непечатное, из чего следовало, что он глубоко презирает такую мягкую и комфортную организацию боевой работы. Вот в его былое время – трава была совсем не такой, да и деревья были ростом повыше. Не говоря уже об всём остальном сущем этого мира….
Что же это такое творится, граждане, как с этим теперь жить и что же дальше-то будет? Эдак, на боевые задачи нас возить будут, как на работу - с восьми утра и до пяти вечера, с обеденным перерывом и файф-о-клоком в тени беседки, так что ли? Ну, собственно, положа руку – хорошо бы… мне, например, наплевать на прошлогоднюю траву и чьи-то высокие деревья, а также, на славное боевое прошлое кого бы то ни было.
В кои это веки не надо будет продирать глаза в три часа ночи, стремительно глотать гигантские объёмы крепчайшего горячущего кофе и натужно запихивать в себя шматья тушёнки с хлебом, пытаясь совместить ночной завтрак с завязыванием деревянных военных ботинок и попыткой не забыть бы что-нибудь в густом водовороте подразделения, собирающегося на выход, одновременно, в сорок с лишним, не самых худых личностей.
Не надо полуобморочно дремать в дребезжащем ледяном кузове и судорожно вскидывать голову на каждой кочке раннеутренней горно - лесной дороги, глупо тараща глаза. Не надо думать и размышлять – какого рожна им всем с утра не спится и почему это они всю жизнь не дают поспать вдоволь, лично мне?
Сегодня мы встали, не торопясь, как важные белые люди, плотно позавтракали в палатке - столовой, попили в удовольствие чайку от всей души. Оставили Василичу под его суровое старшинское око, посаженый накануне, огород с крепким наказом – следить и беречь, пробу без нас не снимать. Василич поклялся здоровьем командира роты, что вся трава, которая произрастёт на данном участке в наше отсутствие, будет в полном сохране, какого бы сорта или размера она ни была. Это серьёзная клятва, которая с большой долей вероятности, будет выполнена.
Транспорт подадут к обеденным часам, повезут нас вертушки – «восьмёрки», пойдём в открытую, среди бела дня, на виду у всей изумлённой местной публики, как я понимаю – низенько, по над самым краешком деревьев. Хотя, полёты на предельно малой высоте – те ещё карусели и забава – очень на любителя, мне такие аттракционы очень не по душе.
Я отлично помню эти покатушки по прошлым командировкам. Как-то раз, нас прокатили в дюралевом звенящем брюхе «крокодила» - вертолёта огневой поддержки МИ-24. М-м-да, заблевали тогда лётчикам весь десантный отсек, кто, интересно, его потом отмывал, впрочем, я сейчас не об этом… было страшно и не интересно, короче.


Видимо, в таком способе вывода разведгрупп командование усматривает некую военную хитрость, пытаясь сбить с толку потенциальных наблюдателей противника, а может, преследуется какая другая цель, нам до поры, неведомая.
В любом случае, мы всей зелёной стриженой оравой сидим по стремительно нагревающимся палаткам и с дремотным видом банально бездельничаем, ожидая раннего обеда. Солдат спит, а война идёт, это правило работает во все времена и действует безотказно и нравится всем, без исключения.
В соседней же, группе командир решил погонять народ ещё раз, отрабатывая скоростную высадку из вертолёта. Мы с сочувствием поглядываем на сослуживцев - неудачников, а также, украдкой - на своего командира: не придёт ли ему в голову такая же бестолковая мысль?
Но наш командир – Андрюха – достаточно опытен и в меру ленив, чтобы перед самым выходом на боевую задачу начинать раньше времени выматывать личный состав ненужной беготнёй и создавать суету перед ответственным мероприятием.
Из старшинской палатки на свет божий выходит Василич в выцветшей панаме-афганке, с каким-то свёртком в руках. Оглядев диспозицию, он проникается преждевременными страданиями бойцов, изображающих стремительное покидание вертолёта, и советует группнику – молодому старшему лейтенанту Максу:
- Ты людей-то не загоняй раньше времени, а? Им же потом как топать-то, по горам с набитыми ногами? Угомонитесь, посидите, чайку запарьте лишний раз. Набегаться ещё успеете.
Запыхавшиеся бойцы с тайной надеждой и благодарностью поглядывают на старшину – отца родного: выручай, мол, батяня.
Макс недовольно морщится в сторону старшины. Его группа – его вотчина и посягать на неё – против законов, уставов и правил. Отвечать за всё происходящее в группе и вокруг неё, в итоге, опять же – ему, на душманские мины и стволы переть – ему и бой принимать – тоже ему, в случае чего, поэтому в работу командира группы посторонним можно вмешиваться только в самой крайней необходимости. К тому же, это его первая командировка и Макс рвёт поводья, чтобы показать себя толковым и грамотным командиром.
Но Василич просто так бы выступать не стал, Макс это отлично понимает. В данном случае старшина, наверняка, выражает позицию ротного, который не желает сам пресекать рвение и служебную инициативу молодого офицера, и с этой целью отправляет папашу-старшину, который способен не нарушить баланс и в то же время – сохранить необходимые на войне, межличностные и служебные отношения.
Ибо, обижаться на старшину – дело в армии, бесполезное, бесперспективное и бессмысленное, это знает каждый.
Побеждает, как всегда, лень. Макс отмахивает нехотя, цедит сквозь зубы: «Отбой!».
Бойцы, добрым старшинским словом, освобождённые от повинности прыгать и скакать на набирающей силу, дневной жаре, разваливаются тюленями там же, где и бегали только что, покидав под головы рюкзаки и сложив в «быструю» пирамиду оружие. Быструю – это значит, такую, из которой достать пулемёт или автомат можно любому за секунду или две, не более.

Но, вдоволь насладиться кавказским свежим воздухом и тишиной не удаётся не им, ни нам. Из штабной палатки кубарем катится посыльный, махая руками, как штурмующая объект, вертушка - лопастями. Ещё на бегу он громко кричит:
- Подъём! Вертухи вышли! Время – пятнадцать минут!!
Мы дружно подпрыгиваем, кто-то опрокидывает недопитую кружку с чаем, и покрывает её чернющим русским матом, слышны команды сержантов и замков, из своей палатки выходит ротный и главой львиного прайда ревёт:
- Построились! Оружие зарядить! Командиры групп – доложить о готовности!
Суета постепенно завихряется, ускоряется, танец готовящихся к бою людей становится всё осмысленней и организованней, наконец, все замирают.
- Готовы! Готовы! Готовы! Готовы! – все четыре группы к высадке и выполнению боевой задачи готовы. Сердце застучало сильнее и быстрее, дыхание участилось, в ногах появилась предательская дрожь. В кровь впрыскиваются запредельные дозы адреналина, организм готовится к неимоверным нагрузкам, тяжёлым испытаниям, к потерям, боли, или даже – возможной гибели в самое ближайшее время.
Со стороны Ханкалы уже слышится рокочущий шум подходящей к лагерю, авиации, воздух, вдруг, стал упругим, напряжённым, запахло тревогой и опасностью, в голову полезли всякие глупые мысли и воспоминания.
И, вот, наконец, первая «восьмёрка» весёлой акулой выпрыгивает из-за чахлой рощицы в полукилометре от лагеря и, заложив лихой и, явно, неуставной, вираж, пошла по кругу, прицеливаясь и принюхиваясь к месту посадки. Следом по кругу побежали ещё три товарки – «веранды»* и мы бодрым быстрым шагом затопали на поляну – местный аэродромчик, на который уже наш дежурный по лагерю успел накидать едких оранжевых дымов. Ветра нет, палка с «колбасой» - полосатым тряпичным цилиндром для определения силы того самого отсутствующего ветра, висит, что называется – «на пол шестого» и весь этот дым густыми волнами расползается вширь, предлагая нам погрузиться в его цветные недра и на некоторое время стать невидимыми для окружающих.
С неба стремительно валится вертолёт, лопастями моментально разогнав оранжевые клочья, открывается полукруглая дверь и усатый борттехник в лихо заломленном авиашлемофоне спрыгивает на землю, моментально, с большой сноровкой устанавливает трап и снова исчезает в дюралевом тёмном нутре.
Мы гуськом ковыляем к машущей лопастями машине, краем глаза отмечаю слева и справа своих коллег, спешащих на погрузку в грохочущие пятнисто - зелёные чрева.
Ступеньки с пупырышками – раз – два, в проём – прыг, к стенке, влево, рюкзак долой, руку назад – за неё цепляется следующий, прыг – оп – взад к открытому блистеру, оружие - в окно, следующий – оп – взад на другой борт, следующий – оп-оп-оп, трапик забираем, бортачу – сигнал: «Все на борту, поехали, старина!»

Взлетели. Пошли.
«Пошли» - это тяжёлое, нелёгкое и очень опасное слово. Казалось бы – ну что в нём может быть тяжёлого или ещё какого другого? Слово – как слово, обозначает, как правило, команду на начало движения.
Но это слово – начало для очень многих дел, порой, жутких или страшных, всегда – нелёгких, трудных и опасных, предполагающих движение навстречу большим неприятностям и проблемам.
«Пошли» - и покрытая солярным дымом, колонна двинулась в предновогодний декабрьский город, молча поджидающий свою обильную и кровавую добычу.
«Пошли» - командир махнул флажком и головная машина начала движение в вечность, к чужому и непонятному селению Ярыш-Марды.
«Пошли» - и с грохотом откинулся железный борт КАМАЗа, разведгруппа попрыгала на бело-грязную землю, подхватила тяжеленные рюкзаки и, накинув капюшоны маскхалатов, растворилась в белой вате зимнего тумана, спускающегося на стоящий под горой, Харачой, чтобы вернуться оттуда домой в серых цинковых ящиках, обшитых свежепахнущими досками с коряво написанными на них, фамилиями.
«Пошли» - и я делаю шаг вперёд из сырого, полуобвалившегося окопчика боевого охранения в чернильную густоту ночи, начиная древнюю военную забаву – охоту человеком на человека.
Я очень не люблю это короткое, но, очень ёмкое слово. Но оно забито в моём мозгу навсегда, заставляя каждый раз вздрагивать, когда произносишь его не на войне.
Идём низко, из кабины лётчиков периодически слышится: «Провода!», при этом вертолёт подпрыгивает и делает крутую горку, желудок внутри послушно повторяет его движения, словно раздумывая – вывалить содержимое сейчас прямо на вибрирующий пол или дождаться следующего виража? Зелёный ковёр внизу мельтешит и сливается в одно сплошное полотно, не давая увидеть или идентифицировать какие-нибудь детали стремительного путешествия.


Лётчиков мне не очень видно, но, вот, борттехник – «бортач» - фигура знатная и, весьма, колоритная. Он сидит по-чапаевски, между пилотами, наблюдая и находясь в готовности к любым возможным обстоятельствам и невзгодам.
Их я за годы службы и разных полётов в разные места насмотрелся в достатке, обычные лётные мужики-работяги, летают – помогают, ничего особенного.
Этот же борттехник выделялся из общего строя своей военностью, возведённую в абсолютную степень.
Он был в коротком бронежилете, в который тщательно и грамотно были уложены пистолет, магазины к автомату, пара гранат и другие штуковины и предметы, показывающие, что их обладатель в войне толк понимает, свою жизнь ценит и боевую задачу выполнять максимально готов в любой обстановке. Курсовой пулемёт в кабине лётчиков был, так же, образцом стрелкового вооружения - безукоризненно вычищен и блестящ, короба с лентами аккуратно и толково уложены, патроны блестели яркой медью, обхваченной ярко-чёрными поясами лент. Это, также, предмет заботы борттехника.
Дополнял благостную и суровую картину, висящий на поясе бортача нож очень аккуратного, но, в то же время – очень профессионального вида, восточной работы, с потёртой рукоятью.
- Афган? – прокричал я усатому хозяину машины в кожаное ухо шлемофона.
Он зыркнул на меня исподлобья и показал указательным пальцем себе на запястье, предупреждая о вскорости, предстоящей посадке.
Я поднял руку, чтобы все бойцы обратили на меня внимание, и пытаясь без большого успеха, перекричать ревущий и воющий вертолётный движок, рявкнул:
- Высаживаемся по-боевому!! Не тормозить на выходе!!
Ибо, на покидание вертолёта нам отводится очень малое время, уж, больно лакомый кусок и отличная мишень этот грохочущий сарай с пропеллером. Поговаривают, боевикам платят по полста тыщ долларов за сбитую вертушку… Прайс-листов, понятное дело, мы не видели, но проверять эту информацию своей, пусть и не столь, ценной задницей, желающих нет.
Замедляется бег вертушки, она постепенно пошла вниз, ускоряется пульс и дыхание, лица бойцов побледнели.
Дверь поехала вбок, набегающая земля встречает нас густой волнующейся под воздушным потоком, зеленью, запахами травы, сгоревшего авиакеросина, горячей дюрали и дымом каких-то непонятных сожжённых где-то недавно, дров.
Пошли!
Я сигаю в омут, пульс – сто восемьдесят, рывок – встал на ноги, не упал - ухожу вперёд и вправо , бегом-бегом-бегом-бегом, отбегаю от свистящих над головой, сабель, кидаю рюкзак перед собой, падаю, откатываюсь, утыкаю свой РПКС и оглядываю окрест – не желает ли кто-нибудь как-нибудь помешать героическому гвардейскому десанту?
Ничего впереди не понять – густые заросли кустарника начинаются метров, в полсотни, за ними виднеются какие-то непонятные странного вида и цвета, строения, развалины.
Ладно, разберёмся позже. Оглядываюсь влево – вправо. Нормально, группа лежит, вроде бы, все вовремя и правильно выскочили на свет божий с неба об землю и готовы к немедленному бою.
Командир! Вижу, машу рукой – аллес ист ин орднунг!*
Наша вертушка уже уходит, наклонив лобастую стеклянную голову, три другие выплевывают из камуфлированных боков остатки нашего десанта, который ночными ошалевшими тараканами разбегается по своим маршрутам, занимая, довольно, обширную поляну с густой опушкой по краям.
Стрельбы не слышно, взрывов – тоже.
Сверху нас разглядывают три «двадцатьчетвёрки», слегка опустив хищные бронированные морды и вынюхивая что-то в окружающей зелёной массе, периодически отстреливая от серо-зелёных бортов яркие ракетницы – «теплоловушки». Делают круг и с набором высоты, исчезают, по-английски, не прощаясь.
Нормальная обстановка для начала, высадились. Теперь отсюда надо умотать на заход солнца, на запад, то есть. Таковы были наши планы ещё час назад и наступило время для их успешной реализации.
Я начинаю стремительно, насколько можно, перемещаться по направлению на солнце, призывно помахивая рукой в надежде, что мои коллеги по головному дозору сообразят пристроиться за мной, не растеряв в сумасшедшей авиагонке остатки солдатской смекалки и сообразительности. Да нет, вроде бы, пыхтят сзади, молодцы бойцы.
Хорошо идём, товарищи группа в полосатых купальниках! Уже собрали какой-никакой, предбоевой порядок, двигаемся бодро, противника не наблюдаем…. Кстати, командир, а куда мы двигаемся-то? Нет, понятно, что на Запад, подальше от места высадки и побыстрее, но, хотелось бы, конкретики в данном случае. А то, впереди, прямо, дальность триста пятьдесят – какие-то непонятные строения виднеются, над ними – какие-то, опять же, непонятные провода, тряпки, завалы вокруг…
Осмотреться бы, командир, а?
И в это время громом среди ясного неба звучит глас Господень:
- Эй, мужики, вы что там, воевать с нами удумали, что ли?
У Господа окающий верхнерусский акцент, сытое брюхо и огромный вселенский пофигизм, прорывающийся на много сотен метров вокруг, такой я делаю вывод из анализа прослушанного звукового ряда.
Интересно, чем это он так усилил свой голос? Перед глазами встают картины с волжскими михалковскими параходными забавами – «эй, на Ласточке…», и красавица-Гузеева и вот это вот, всё такое….
- Вы оружие разряжайте, в колонну по одному и к вам сейчас человек выйдет, так вы на него не кидайтесь, он хороший. Понятно?
Господь благодушен, как субботний мужик после удачной ярмарки и внушает определённую уверенность. Хм, чеченского акцента, вроде, не слыхать…
Встаём, потихоньку, три остальные группы лежат, прикрывая нас, на всякий случай. Видали мы шутки и посмешнее, да. Оттуда, с родины всяких смешных шуток, мы вынесли знание о том, что хорошо смеётся тот, кого прикрывают три снайпера и шесть пулемётчиков, а там видно будет – кто из нас смешнее.
Навстречу нам из навороченной горы хлама вдруг выходит мужичок средних лет. Мужичок одет вполне себе, по-деревенски: морской тельник с длинными рукавами, криво обрезанные шорты из бывших камуфлированных портков, ниже колен, на ногах резиновые галоши на босу ногу. Образ деревенщины очень портит офицерская портупея с кобурой, которая так и норовит съехать мужичку в пах. Мужичок очень небрит, тёмен лицом и, я не удивлюсь, если от него разит вчерашней сивухой.
Идиллия, картина маслом! Куда же это мы попали, интересно?
- Здравия желаю! Вы кто будете? – мужичок прикладывает руку к лохматой голове.
Я подхожу к нему в упор и не переставая целиться мужичку в пивное полосатое брюшко сообщаю традиционный набор бреда, который мы любим вываливать на окружающий мир:
- Четырнадцатая рота юргинской бригады, командир. Спецдесант, прибыли к вам на усиление, танкисты наши с колонной по трассе идут, завтра к обеду будут.
После таких сообщений мир, как правило, смешивает в кучу ранее имеющуюся информацию и полученный бред, пытаясь некоторое время, анализировать коктейль, потом бросает это бессмысленное занятие, к нашему большому удовлетворению.
Мужичок хлопает глазами, чешет затылок и, пожав плечами, приглашает двигаться за собой:
- Ну-у-у, пошли тогда, что ли..э-э, да, пройдёмте, э-э, туда – и вяло машет рукой в направлении строений.
- Погодь, уважаемый. Ты сам-то – кем приходишься? А то, может, ты Сусанин какой тут местный, пойдёшь за тобой, потом вылезать от вас замаешься?
Он смеётся:
- Да не, мы – ОМОН – и называет город в средней российской полосе, откуда прибыл под славное чеченское село.
- Блокпост тут у нас организовался, переехали мы намедни, пехоту вашу сменили, обживаемся. Я кинолог ихний. А вы, значится, не знали, что ли, про пехоту-то?
Мы с Андрюхой переглядываемся. Ну ладно, поди, не брешет. Хм.
- Конечно знали. Это мы тебя проверяли, вдруг ты – казачок засланный.
Потенциальный казачок чешет в затылке. Аргумент его убедил.
Проходим между наваленных останков железобетонных конструкций, между бетонных блоков, гор колючей проволоки, обрывков масксетей и каких-то вонючих куч. Попадаем в прохладное помещение из серых и мощных железобетонных стен, сырых и внушающих уважение своей толщиной.
Здесь нас встречают обитатели укрепления – крепкие и мощные бородатые и полосатые дядьки в разного вида и сорта, камуфляже, разной степени лысости, лохматости и небритости. Кто с автоматом, кто – с поварским черпаком, а кто – с маленьким котёнком на руках. Откуда-то из глубины строения непрерывно гавкают собаки. Слышны радиопереговоры.
Во главе этой компании стоит тот самый вещатель, обладатель густого волжского баса, вооружённый огромадным медным корабельным рупором и болтающимся на боку АКСУ.
- Т-а-ак, гости, в подвал, значицца, проходите, там у нас самое безопасное место. Старший командир – ко мне, в отдельный кабинет, господа офицеры – ваше помещение слева. Руки моем, готовимся к ужину! Михалыч! Ты где? На гостей накрыть, чтобы всё было чотко, в полном соответствии!
Директор этого оборонного комплекса хлебосолен, дружелюбен и весел, как и любой толстяк. Но я понимаю, что ОМОНовцы – это, всё же, не крестьяне из деревни, а ребята-скорохваты, очень обученные и профессиональные, смелые и умелые, а буффонада – это человек с непривычки растерялся немного, бывает. Не каждый день на него с неба такое вот, войско валится.
Тем временем, подтягивается наша остальная ватага. По общему количеству народа, составу и вооружению местные начинают понимать, что всё не так однозначно и улыбки постепенно сменяются уважительными взглядами. Хе-хе, много знаешь – меньше спишь! Подмигиваю местным, и они пожимают в ответ плечами. Да и верно, какая им разница, кто мы и зачем.


Возвращается Андрюха, собирает руководство нашего отряда и объявляет диспозицию.
- В общем, так. Обстановка херовая. Каждую ночь эту брестскую крепость обстреливают. Несильно, из автоматов, бывает – снайпера, но это значит – наблюдают постоянно и нас засекли. Транспорта у местных нет, две «буханки – УАЗики», один БТР и два «Урала», нам не дадут ничего, горючки только-только самим.
Нам отсюда до района работы – четыре километра по дороге, местность ровная и лысая абсолютно, будем как на ладони, прятаться негде.
Где мы войдем в лес, увидят все, направление нашего движения вычислят в моменте, так что – кто кого будет засаживать – вопрос стоит ребром. Село не наше, не лояльное, много шахидов, недовольных, агентов и просто боевиков на отдыхе, власти нет никакой.
Минная обстановка вокруг непонятная, карт или схем полей нет, и никто ничего про них сказать не может.
В районе действуют несколько бандгрупп, ребята серьёзные и лихие, по оперативной информации за районом следят плотно и могут попытаться на нас поохотиться.
Сегодня спим здесь, все вместе, погруппно. В случае обстрела, нападения – находимся в резерве и воюем только по моей личной команде, никакой инициативы, лихих атак и громкой пальбы.
Уходим отсюда утром, в три часа, за полтора часа задача – дойти до кромки леса, утром обещают туман. Посмотрим.
Войдя в лес, резко меняем направление, увеличиваем темп движения, делаем «шнурки»* и к обеду выходим в район засады. Вопросы?
Из этого монолога мне более всего не нравится выражение «увеличиваем темп» и «выходим в три часа утра», остальное – как всегда, ничего нового.
Показываю бойцам место для складирования мусора, импровизированный туалет, объявляю ужин и отбой. Спать с оружием, не разуваться. Можно курить открыто.
Местные по закону гостеприимства дарят нам возможность поспать без охранения и дозора, это очень шикарный подарок, спасибо пацаны! Будет возможность – отблагодарим.
И то – моя милиция меня бережёт.
--------------------------------------------------------------------------------
«веранды»* - жаргонное обозначение вертолёта МИ-8
аллес ист ин орднунг!* - по-немецки «всё в порядке»
«шнурки»* - один из способов передвижения разведгрупп, смена направления движения хаотично, бессистемно, в противоположных направлениях, с целью запутать наблюдателей или преследователей.

4 апреля.

- Ну что, высыпать?
- Конечно, решили – делаем.
- И, что думаешь, эта трава нормальная?
- Бабка сказала – трава ништяк, первый сорт. На крайняк, вернусь – бабку найду и скормлю ей эту траву силком.
Хм, «вернусь»…. Оптимистичное заявление, однако, постучи по дереву посильнее, дружище!
Я разрываю белый бумажный пакетик с синими каракулями, осторожно, чтобы не просыпать драгоценные зелёные крупицы, вытягиваю руку в окошко и разжимаю кулак. Весёлый теплый ветерок смахивает с моей ладошки зелёные комочки тугой струйкой и ласково разбрасывает их в радиусе пары метров от серо-коричневатой брезентовой стены.
- Давай, дальше, что там ещё есть?
- Вот, петрушка. Тоже – нужная вещь в хозяйстве.
Я согласно киваю, без петрушки нынче – никуда, это каждому известно.
Второй пакетик повторяет судьбу первого, и сухие семена бодрым десантом занимают своё законное место на импровизированном огороде, предполагая, вскорости, начать древний и бесконечный природный круговорот всего живого и растущего.
- Саня, а редиску бы надобно повтыкать в землю, не? А то россыпью она нифига расти не будет.
- Спокойно, дружище, сельское хозяйство нынче под контролем! Здесь тебе не Сибирь и расти будет всё, даже палка, воткнутая в землю. У нас в Дарго в двухтысячном году столбики от нар начали весной прорастать, а ты говоришь – редиска…
Юрка, мой коллега по ремеслу, имеет слабые познания в сельском хозяйстве по причине своего норильского происхождения, но зато – богатую северную родню, которая в состоянии спонсировать наши аграрные и прочие подобные затеи. Поэтому приходится терпеливо объяснять ему премудрости огородных ритуалов, попутно рассаживая на клочках коричневатой земли, больше похожей на глину, привезённые из дома, семена укропа, петрушки и самого козырного растения – редиски. Она предполагается основным ударным блюдом в составе ежедневного нашего рациона, примерно, через три-четыре недели. Ритуалы посадки и выращивания помнятся мне из поселкового детства, забитые намертво в голову настойчивыми попытками родителей приобщить меня к дачным стараниям.
Семена всей этой ботаники мы приобрели перед отъездом у бабки на рынке, которая торговала всякой всячиной вперемешку с семенами огородно-дачного набора, наверное, со времен приснопамятного Хрущёва. Услышав, куда и для чего нам нужны семена, бабка заохала, запричитала, отлучилась на полчаса, строго-настрого наказав нам дождаться её и никуда не уходить. Вернулась она с дедом, более всего, напоминающим шолоховского Щукаря в самом карикатурном его варианте – беззубый рот, шапка-треух, щетина и могучая цигарка из газеты с ароматнейшим дымящим самосадом, от которого все посетители городского рынка морщились и оглядывались, не понимая, что это за запах, уж, не коноплю ли, курит этот деревенский валенок?
Дед молча, без лишних движений сунул Юрке в руки увесистый холщовый мешок, коротко сообщив:
- Табак. Свой. Самосад. Для себя ростил.
Юрка начал, было, отнекиваться, ибо, к такому количеству махры предполагалось немалое количество опыта и газет для свёртывания цигарок фронтового формата «козья нога», но дед слушать возражения не пожелал. Снял шапку, перекрестил Юркино и моё удивлённые лица и отбыл восвояси. После этого оставалось только подчиниться и начать соображать – куда и как девать такой исторический подарок.
Бабка, тем временем, развила бурную активность. Собрав вокруг себя изрядное количество себе подобных товарок – обитательниц рынка, она сообщила коллегам по бизнесу, что, мол, «вот, ребятишки наши нонеча на фронта отправляются, с супостатами чортовыми сражаться, помочь им надобно», шустро нарезала задач и принялась очень громко и настойчиво руководить операцией по нашему снабжению всякой рыночной всячиной. В результате захода на городской рынок наши скромные ротные закрома пополнились изряднейшим запасом солений, варенья, компотов и прочих домашних сладких и солёных дачно-огородных запасов, кучей шерстяных носков, которой можно было бы вооружить пару пехотных рот, а так же, огромадным мешком очищенного грецкого ореха и гигантской, стратегического вида, пластиковой ёмкостью мёда, упакованной для дальней дороги.
Орех и мёд нам принёс лично, сам Шарифхуджа, бородатый восточный торговец в цветастом халате, чей стеллаж располагался в самом лучшем месте рыночного павильона – прямо напротив входа. Шарифхуджа ничего не говоря, свалил с могучего туловища мешок, поставил аккуратно пластиковый жбан, зыркнул из-под густых брежневских бровей, провёл руками по лицу и кивнул нам с Юркой, огромной лысой и бородатой головой в старой тюбетейке.
Апофеозом гуманитарной помощи стал длиннющий и широченный тёмно-бордовый мохеровый шарф, которым без труда можно было укрыть, например, кабину армейского «Урала». Его Юрке настойчиво засунула тётка с замазанным фингалом под глазом и густейшим запахом трёхдневного перегара. Юрка посмотрел ей в глаза пару минут и молча положил шарф в общую кучу базарного добра.
Рынок пожелал нам удачи и возвращения с победой, это было хорошей приметой.


Солнце припекает, сильно просвечивая сквозь старый брезент палатки, от земли идут пары и запахи кавказской весны, испаряя вчерашний заунывный дождь, я философски рассматриваю в покосившееся палаточное окошко наш с Юркой огород, который только что был запущен в действие моей лёгкой рукой.
Юрка чистит древний и ржавый ПБС – штуковину-насадку для бесшумной стрельбы из автомата, выданную ему в кратковременное пользование прижимистым Василичем, нашим ротным старшиной.
Увидя состояние штуковины, Юрка, было, запротестовал, пытаясь разжалобить Василича рассказом о предстоящих мучениях и пытках при чистке заросшего рыжей грязью и ржавчиной, устройства, но Василич был равнодушно-неумолим:
- Ну, вот, заодно, матчасть приведёшь в нормальный вид. А как ты думал? Война, брат, дело такое. Дальше он мысль развивать не стал.
Спорить с Василичем, который уверенно подходит к своему полсталетнему юбилею – дело бесперспективное и глупое, Юрка это отлично понимает, разница в весовых категориях между ними огромна и непреодолима. Поэтому Юрка с самого утра корпит над ржавой железкой, помогая мне только советами.
Мы с Юркой братья по ремеслу, однополчане и принадлежим к особой военной касте – разведке в самом каноническом понятии этого термина. Мы с ним – «замки», заместители командиров разведгрупп, по совместительству – старшие головного дозора, миноискатели, смертнички, мёртвые головы, это всё – о нас. Спецназ, это тоже, кстати – к нам, да.
Мы с ним в очередной кавказской командировке, пытаемся разгрести последствия ельцинской заваренной каши, когда от страны откусывали столько, что жевать не представлялось возможным или нужным, главное был – сам процесс. Командировка это не первая и не вторая, мы уже считаемся опытными «замками» и процесс войны уже во многом, нам понятен и управляем. Сейчас мы, например, реализуем свою давнюю затею – посадить вокруг лагеря что-нибудь съедобное, то, что можно сорвать и тут же съесть. Это очень ценное свойство и хороший актив в любом закрытом мужском коллективе, который ценится всеми категориями его участников наравне с баней, например. Местность и климат позволяют и, возможно, в будущем, мы дойдём до выращивания полноценного огорода с огурцами, помидорами и капустой.
Если, конечно же, останемся живы.
Я лысый, как коленка, Юрка, ещё пока, по-сибирски, лохмат и белокож, подстричься налысо он собирается после первой выполненной боевой задачи, чтобы не сглазить фарт. Ну, что ж, это допускается, это нормальное явление в нашей разведчиской среде.
У меня загорелый кругляш лица выдаёт человека, провёдшего последние пару месяцев на полигоне, Юрка же, туда не попал, так как в командировку изначально не собирался и не готовился и на полигоне не присутствовал.
Выдернули и поставили в строй его резко, внезапно, как и всегда в нашей многострадальной армии. На очередном контрольном построении убывающего на Кавказ, отряда, командование решило, вдруг, провести опрос среди личного состава о наличии жгучего желания отправиться из ледяной сибирской весны в горячую и влажную баню горно-лесистой местности, которую наша бригада расчищала уже который год от остатков лихого бандподполья.
Все, по старой армейской традиции, отвечали «Есть!», «Так точно!» и ели глазами начальство, понимая, что вопросы номинальные и ответы на них никого не интересуют.
Как вдруг, мой сосед по роте, заместитель командира третьей группы, Вовка Сударев, внезапно заявил о том, что поехать нынче в командировку не может и просит командование пойти ему навстречу, заменить кем-нибудь.
Командование очень удивилось и озаботилось внезапно возникшей проблемой. В те времена комплектование отряда производилось уже по другим принципам, нежели в Первую или начало Второй кампаний и активно нежелающие воевать, в командировку не попадали, что солдаты, что офицеры.
Но в этот раз коса нашла на другую косу, более толстую и сильную. Видимо, искать замену и заново слаживать группу не захотел комбат и Вовке задали прямой и очень квадратный вопрос.
Он пожал плечами, сказал, что у него жена должна родить в апреле, в самом разгаре командировки, и он просит отсрочить выезд, выражая готовность отправиться на следующую замену, после знакомства с наследником.
Я вздрогнул и покрылся потом – у меня была та же самая ситуация, моя горячо любимая жена обещала родить сына в начале апреля, а наш отъезд был запланирован на середину марта.
Какие у нас в семье происходили разговоры и приводились аргументы с обоих сторон, я, пожалуй, их описывать не буду, это очень сильно личное и не нужное никому для изучения. Положение было очень непростое, я мучился и терзался сомнениями и угрызениями совести, вспоминая слёзы жены и немой укор дочери в редкие посещения съёмной квартиры. Как они тут без меня будут – я отлично представлял, похожих ситуаций была масса, и это представление тоже очень сильно ело мне душу, не давая отдаться военному ремеслу в полный рост.
К тому же, у нас у всех перед глазами стоял свежайший пример, когда беременная супруга одного из наших однополчан пришла на приём к командиру бригады и, аргументируя своим животом, отпросила мужа-военнослужащего от предстоящей поездки на кавказские фронта. Командир дал «добро», жена родила, муж поехал в следующую замену. Там его и убили.
А его отряд, с которым он долен был ехать изначально, вернулся домой без потерь, в очередной раз подтвердив непреложную военную истину:
«Не устраивай свою военную судьбу. На войну не напрашивайся, от войны не отказывайся».
Комбриг пожевал челюстью и дискутировать с Вовкой не стал. Коротко, по-армейски, рявкнул:
- Кадры! К увольнению!
Видимо, такое решение было необходимо для поднятия морального духа остального личного состава и показания всем окружающим, что халявы в военной службе более не предвидится.
И Вовка в одночасье, заделался гражданским человеком, оставив за зелёными воротами со звездой, не самую маленькую часть своей жизни.
В строй воткнули первого попавшегося на глаза, командованию, подходящего вояку – Юрку, обалдевшего от такой метаморфозы и только в удивлении открывавшему рот.
Семья у Юрки была, более-менее, устроена, и он отправился на войну вместо Вована молча, приняв в очередной раз нить судьбы и передав её красно-кровавому беспощадному Марсу, размахивающему мечом над нашей страной весь постсоветский период.
Здесь есть ещё один очень скользкий и неприятный момент.
По неписанным военным законам, правилам и понятиям, человек, добровольно связавший себя с армией, не мог отказаться от боевой командировки.
Во-первых, по определению профессиональному – пришёл в армию – воюй. Ты же шёл сюда за этим? Деньги тебе платила Родина? Изволь встать в полный рост, когда это от тебя потребовалось. Не желаешь? Зачем приходил?
От таких ненадёжных избавлялись, особенно в начале чеченских событий, доходило до увольнения офицеров прямо перед строем, на плацу. Кто-то, конечно же, проскочил, заныкался и пережил времена, придумывая и конструируя сложнейшие схемы откоса, но это было чревато.
Во-вторых, если вместо тебя посылали кого-то другого, и с ним в командировке что-то происходило – убили, тяжело ранили, искалечили - общественное мнение прямо обвиняло в этом тебя, отказника. И служить в этом случае было крайне сложно любому, невзирая на чины и прошлые заслуги. Он становился изгоем, трусом в глазах сослуживцев, товарищей, командования и это было не поправить никаким переводом в другие части или последующими заслугами. Это был окончательный приговор.
Штатная клеточка была заполнена, отряд сформирован, ну а то, что Юрка с группой на боевом слаживании был всего пару недель – никого не волновало, совершенно.
«Война всему научит» - идея была такова. А не научит – твои проблемы, боец, надо было лучше учиться.
Поэтому мы с Юркой здесь, как говорится в одном бравом фильме про вертолёт, до сих пор не пошедший в серию – где-то в районе Шали. Садим привезённые с собой семена в надежде на быстрый урожай и пополнение скудного армейского рациона дополнительным ассортиментом витаминов и минералов, содержащихся в укропе, петрушке, луке и редиске.
Кроме того, завтра у нас первый выход на задачу. Карты и распоряжения получены, бойцы готовятся – отъедаются, отсыпаются, подшивают старенькие драные разгрузки, в сотый раз переукладывают рюкзаки, протирают магазины и пулемётные ленты, лениво курят за палаткой, поглядывая на синеющие вдали горы. Так медленно и основательно на задачу мы собираемся очень не всегда, видимо, в лесах-горах наступила оперативная пауза, и командование не спешит пришпоривать боевую обстановку. Оно и к лучшему: тише едешь - толще морда, так гласит Восьмой закон войны.


Идём мы под Дуба-Юрт, село такое есть на входе в Аргунское ущелье, на пять дней. Прогноз погоды – хороший, тепло, дождей не обещают, задача – лёгкая, засадные действия, без поиска. Оседлать пару высоток, посидеть – понаблюдать – не допускать никого и никуда некоторое время, покушать государев сухой паёк, да и не сделать первый блин комом. И то, верно, хорошая задачка, почаще бы так.
За окном палатки - первое апреля, как гласит детская поговорка - никому не веря.

1 ноября (окончание)

Я стою разбитыми коленками на мокрой и скользкой глине, на самом краю чёрно-коричневой ямы, которая пахнет моей близкой смертью. Этот запах прополз в моё затухающее сознание из далёкого беззаботного детства, когда я с родителями ездил на кладбище хоронить дедушку, папиного отца. К самой могиле тогда меня не пропустила толпа плотно стоящих взрослых, но я запомнил навсегда этот сырой, и ни с чем не сравнимый набор запахов похорон – хвои ёлочных веток, густого кисло-мутного перегара, сладковато-тошнотворного запаха умершего тела и тот, от которого у меня мурашки тогда побежали по всему телу – открытой жадной пасти матушки – земли, в которую должен был навсегда уйти мой, горячо любимый в детстве, дед. Земля должна была его проглотить и навсегда растворить в себе по суровому и непреклонному закону равнодушной Природы.
Collapse )

1 ноября (продолжение)

Вдох-выдох, вправо-влево. Раз-два. Держим ритм. Вон там. Что такое? Всё нормально. Старый пень. Прямо-прямо. Слева – тридцать. Что такое? Куча листьев. Хорошо. Прямо сотня, справа – сорок. Что такое? Просто лес. Воздух – носом, раз-два. Держим ритм, три-четыре.
Примерно, так выглядит моя ходьба.
Я иду по тропе, выдерживая темп и скорость движения в своём рабочем диапазоне, который определён годами тренировок перемещения по разным очень неровным местам и гиблым весям. Идти надо так, чтобы, во-первых, самым первым увидеть всё то, что отличается от травы, камней и деревьев. Ничего нового, как всегда, как и много тысяч тому лет - идёт охота и тот, кто увидит отличие первым, становится охотником, а кто – второй, тот, соответственно - добычей. Увидеть, заметить, сообразить, проанализировать и принять решение – что с этим увиденным сделать. Это непременное и необходимое условие для того, чтобы остаться в живых, выполнить задачу и оставить в живых своих славных однополчан.
Во-вторых, всё увиденное надо очень правильно и быстро очистить от лишнего информационного мусора и немедленно оценить с точки зрения опасности, прямой и потенциальной. Для себя, для группы, для общей обстановки, на перспективу. Для этого разведчику дана голова и горе тому, кто не очень хорошо умеет ею работать.
В-третьих – двигаться самому и вести группу надо так, чтобы всем одновременно, сохранять полностью ровное дыхание, рабочий сердечный ритм , бодрый мышечный тонус в том состоянии, которое позволяет в любую секунду начать ближний контактный бой с, любого уровня, противником. Хорош ты будешь, если в случае чего, свалишься с высунутым набок, языком и не в состоянии пробежать пару-другую десятков метров, палящий в белый свет, залитый горячим потом с твоего глупого лба. Такой контактный бой продлится для тебя очень недолго и закончится очень безуспешно.
Силы надо всегда беречь и экономить, сколько тебе нынче придётся топать с тяжеленным рюкзаком за плечами и пулемётом на правом плече – точно знают, лишь, в небесной канцелярии, но связь с ними всегда односторонняя, не в твою, естественно, пользу. Кроме того, надо не забывать, что ты не один на этом свете и за твоею спиной так же, как и ты, топают, пыхтя и матеря в душе господа Бога в ту самую душу мать и всё остальное, ещё какое-то количество военного народу разного здоровья и калибра, некоторые из них – пониже и пожиже тебя.
Всю эту структуру и организацию движения надо совершать и контролировать ежесекундно, держать в голове постоянно, круглосуточно и непрерывно, без пауз, остановок и выходных.
Это очень выматывает мозг и мышцы, накапливает и там и там чугунную усталость и желание забить на всё окружающее, после чего выйти на ближайшей остановке из этого сумасшедшего транспортного средства, несущегося незнамо куда и зачем.


По идее – хорошо бы, после такой работы отдохнуть в каком-нибудь санатории на берегу тёплого моря, месяцок-другой. Но, я точно знаю, что после этой командировки, если останусь живой и невредимый, мне предстоит, практически, сразу же, начинать готовиться к следующей. Война, которой, вроде бы, и нет, на самом деле, никак не желает заканчиваться и постоянно требует свежего человечьего мяса.
Сзади тонко сопит Диман-младший. Его миноискатель собран и находится в рабочем состоянии. Если я увижу на тропе что-либо, подозрительное, его обязанностью будет определение степени опасности этого «подозрительного» для выполнения стоящей задачи, а в случае необходимости – обезвреживание или уничтожение препятствия. Сапёр, одним словом. Я иду на «нижнем» чутье, как охотничий пёс, очень надеясь, что оно меня не подведёт, ибо, два миноискателя в группе – роскошь несусветная, приходится экономить.
За Диманом-младшим бодрым паровозом пыхтит Диман-старший. Он – наша надёжа и опора, огневая мощь подгруппы и возможность своим шквальным огнём дать небольшой кусочек времени развернуться основной группе для действий в случае внезапного боестолкновения.
Больше одной ленты-«сотки»* Диману выпустить в любом случае не дадут - завалят, пулемётчик слишком лакомая цель для всех участников побоища, но – порядок есть порядок, Диман, как заправский пулемётовладелец, оптимистичен и планирует подороже продавать свою не очень долгую жизнь, в случае чего. Закрома в его разгрузке обширны, а планы на будущее – перспективны, что не может не радовать всех, Димана-старшего, окружающих, включая меня.

Я топаю, как всегда – в своём полном боевом прикиде. РПКСН* – краса и гордость русского оружия, староват, правда, но – стреляет уверенно и довольно, точно. К нему боекомплект- 900 патронов в разном состоянии – в магазинах, в пачках, россыпью. Четыре гранаты – моя персональная артиллерия. Три ракетницы, РСП*, если их правильно обозвать. Дымы – сигнальные (НСП*, опять же, на военном языке), ручная дымовая граната, мина ПОМ-2р, «помощница», как я её ласково называю. Интересная тенденция имеется, кстати, называть вооружение женскими именами. Скучаем, да, не без этого…
Бинокль Б 7х35 – дневной – мои зоркие глаза, АН-1 – они же, только ночные. Запас батареек. Медицинская аптечка с непременным атрибутом – фляжкой со спиртом, которая выполняет роль антисептика, наркоза, успокоительного, согревающего и так далее, смотря по ситуации. Полторашка воды. Спальный мешок. Пять штатных рационов питания. Аварийный рацион питания (не путать с обычными!). Штык – нож, как колюще-рубящее оружие. Нож-складничок для резки нормальных вещей и предметов. Перевязочные пакеты, жгут. Запасные носки и портянки. Пенал, маслёнка для чистки оружия. Компас, карта, часы.
Радиостанция, пять запасных батарей к ней, головная гарнитура. Вроде, ничего не забыл.
Вот такой я гвардеец – добрый молодец, прошу любить и жаловать. Вооружён и очень опасен. Могу действовать автономно, в паре, в подгруппе, в группе или в составе отряда.
Бойся враг! Раз – два!
До цели движения остаётся, примерно, полтора километра. Окружающая местность все больше и больше давит на сознание своей незримой возможностью в любой момент получить длинную очередь или выстрел из гранатомёта прямо в лоб. Нарастает ощущение опасности и тревоги, на душе проснулись и заскребли кошки. Они, заразы, частенько скребутся не по делу, но, если твоя душа почувствовала тоску, то, лучше всего, будет понять причину этой тоски, чем переть напролом, судьбе навстречу. Кошек, опять же, требуется слушаться, любить и уважать, это знает всякий.
Так оно и вышло.
За поворотом ущелья внезапно открывается небольшое наводнение. Впереди, перекрывая тропу, разлилась громадная серая лужа, образованная, видимо, близкими грунтовыми водами и недавно прошедшими в горах, обильными ноябрьскими дождями. Из неё кое-где, сиротливыми черепашьими панцирями, торчат коричневатые валуны. В принципе, по ним можно перескакать через лужу, можно даже и игнорировать подсказку и потопать напропалую, по воде, благо – глубина у лужи не очень большая и обсохнуть на ходу – нормальная практика для лесных бродяг. Остальной толпе военного народа деваться будет некуда, побредут и обсохнут тоже.
Однако, мой рабочий инструмент – голова – вовремя отметает эту идею напрочь, как глупую и невыполнимую. Одним концом лужа упирается в скалу, небольшую, но, не проходимую и практически, отвесную.

Другим концом лужа, почти вплотную подходит к ручью, в лучшие времена подпитываясь от него живительной горной влагой. Имеется очень узенький перешеек, длиной, примерно, метров, пятнадцать и шириной в полметра. Его бы я и заминировал в самую первую очередь, потому что глупые русские кяфиры всегда стараются пройти там, где ходить удобнее и меньше возможности замочить глупые кяфирские ноги.
Даю команду остановиться всем идущим. Андрюха по связи запрашивает причину, я успокаиваю его тем, что нужно досмотреть получше маршрут.
-Давай, повнимательнее там, - Андрюха дает добро.
Диман-младший, хищно ощетинясь, начинает подкрадываться к перешейку, плавно водя катушкой миноискателя. Старший его собрат занимает огневую позицию за серым круглым валуном, ствол пулемёта внимательно обозревает окрестности. Я тоже стараюсь не отсвечивать понапрасну и прячусь от потенциальных наблюдателей противника в кустах возле скалы. Диман работает один, как толковый вор «медвежатник», не принимая свидетелей или преждевременную похвалу.
Через пару минут он, поймав сигнал, присаживается на колени, долго и внимательно смотрит перед собой, потом легонько ковыряет землю сорванной веткой и выдаёт вердикт: «Мина»
Я передаю эту информацию Андрюхе и уточняет – одна мина или их несколько, что за мина, штатная или самодельное устройство и ещё много чего другого.
Щас, погоди немного, командир, будет тебе и белка, будет и свисток….
Диман, по журавлиному переставляя ноги, проходит по перешейку метра два-три, потом разворачивается и такими же шагами возвращается назад.
- Там мин штук, пять, замок. Неслучайные, стоят так, что мимо никак не пройдёшь. Минное поле. Противопехотки, ПМНки.*
Кошки заскребли сильнее и начали тоскливо подвывать.
Докладываю наверх о том, что – началось. Сверху, как обычно, с оптимизмом в голосе, предлагают, не унывая, стойко переносить лишения и тяготы военной службы и включают в работу первый эшелон резервов.
Через пару минут к луже подтягивается бодрая компания сапёров, руководимая «Грибом» в облезлой зеленоватой каске, белёсыми мальчишескими вихрами и конопатым курносым рязанским носом.
Компания деловито и сноровисто рассыпается по ширине и начинает методично прощупывать и прозванивать метр за метром коварной и суровой чеченской поверхности. Подходит Андрюха. Оценив обстановку, он принимает решение не возиться всем на виду у предполагаемого противника, раскрывая наши силы и средства, а, как подобает истинным героям, пойти в обход, вернувшись назад , уйдя вправо вверх по склону и поднявшись на гребешок ущелья. Это наш запасной вариант, по крайней мере, один из них. Подтягивается и остальная компания – «Борода» со связистом за спиной, «Высокий» со своими страшными спутниками, комендатурский старлей с вытаращенными от страха и азарта, глазами. Военный совет, молниеносно проведённый Андрюхой, немедленно утверждает его гениальный полководческий план и мы возвращаемся назад. «Гриб» - сапёр докладывает, что тропа перед лужей перекрыта наглухо, обнаружено до двух десятков штатных взрывных устройств, установленных очень грамотно, системно, и, по всей видимости – на неизвлекаемость.


Дверь закрыта, пройдите в коридор, уважаемые господа, во-о-н туда, да, ещё левее. И далее – адский закадровый смех, а-ля Мефистофель.
Где-то есть проход, но сапёры его не обнаружили, точнее – не поняли, где он может находиться. Это значит, что предполагаемых гостей умелые хозяева направляют туда, где имеется более радушный и щедрый приём.
Я внимательно и с некоторым изумлением смотрю на старшего сапёрной команды. В каких-то полчаса, он, как по мановению волшебной палочки, вдруг, превратился из комика-увальня, зачем-то нацепившего бронежилет и напялившего вместо клоунского колпака старинную армейскую каску, в нормального русского мужика. Мужик не по своей воле забрался в дикую предгорную глушь на этой ненужной ему, совершенно, войне, но, попав в такие грустные обстоятельства, ведёт себя так, как и подобает настоящему воину – работает споро, умело, грамотно, оскалившись и засучив рукава. Если он чего и боится, то окружающие этого не замечают, а мужик свои страхи оставляет на потом.
Такого можно, вполне себе, держать у себя за спиной и не оглядываться назад ни разу, тыл твой будет прикрыт даже ценой его жизни, хотя, он об этом тебе никогда не скажет.
Вот и сейчас, «Гриб», посовещавшись с Андрюхой накоротке, отправляет двух своих помощников нам в дополнение, бойцы-сапёры споро занимают штатные места, чрезвычайно гордые собой и представившейся возможностью прикоснуться краем к армейской легенде - к специальной разведке.
Слегка вернувшись назад, с полкилометра, мы начинаем карабкаться вверх по лысоватому склону, который стал таким, вероятно, в результате позапрошлогоднего лесного пожара. Обугленные останки стволов торчат вперемешку с молодой порослью, добавляя траура в общее настроение.
Движение колонны замедляется, сапёры тщательно «метут» маршрут, переступая почти что, на месте.
Выбравшись на гребень, дело пошло веселее, там обнаружилась древняя, не обозначенная на карте, дорога, обильно заросшая кустарником и мелкими недоразвитыми деревьями. Решаю идти по ней, так как других вариантов не просматривается в ближайшей перспективе.
Мне вся эта ситуация активно не нравится, складывается впечатление, что кто-то настойчиво и целенаправленно выводит нас на нужный маршрут, чтобы в конце его, удовлетворённо потерев руки, громко крикнуть на весь лес: - «Сюрпи-и-из!». И далее – залпом из всех стволов и калибров. К тому же, я очень сильно не люблю ходить по дорогам, по крайней мере – по военным дорогам и всему, что под этим термином определяется. Их очень часто минируют, возле них устраивают засады, а противник заранее знает направление твоего движения. То ли дело – лесная чаща, например, или гиблое болото. Там можно в полной мере ощутить себя охотником и выдать свои лучшие качества, которые умело наложатся на окружающую местность, позволяя тебе быть тем, кто ты есть. И там поглядим, кто – кого, в честной и равной борьбе.
Но, пока что, симпатии – хотелки побоку, идём туда, куда пресловутый Макар не гонял телят, ибо, даже будучи в стельку пьяным, ни одному Макару не могла бы присниться мысль посетить урочище Мержой Берам по своей воле.
Сапёры что-то нашли. «Гриб» делает охотничье-собачью стойку, замирает на месте и поднимает «метлу».
Его подчинённые делают запрещающие знаки и подтягивают вперёд всю свою поисково-инженерную ватагу. Ватага разбредается, на первый взгляд – бестолково и бессистемно, но на самом деле – очень правильно и технично, просеивая метры территории и составляя точную картину инженерного состояния местности. Младший Диман выходит вперёд и проходит метров на пятьдесят дальше. Там он, как молодой и поджарый гончий пёс быстренько обследует – обнюхивает пятак возле очередного горелого пня и ложится за ним, бодро выставив автомат в направлении поднимающихся в перспективе, гор.
Подходит «Гриб».
- Железо. Много. Похоже - техника какая-то подорванная валяется. Мин не обнаружили пока что.
Я оптимистично киваю – этого добра в лесу полно всегда.
В это время один из сапёров негромко свистит, подавая условный сигнал.
В наушнике Андрюха в очередной раз запрашивает причину остановки. Оно и понятно – солдат спит, а служба идёт и выполнение задачи никто не отменял, а бродить в темноте по этим местам – то ещё удовольствие. Да к тому же – с добрым таким, малиновским колхозом в придачу, который сам по себе – отдельная и очень нежелательная для нас, компания.
Подхожу к сапёру и вопросительно киваю.
- Двухсотый*, командир. Вон там, возле куста – сапёр взмахивает миноискателем в направлении густой кустовой чащобы. Всматриваюсь в окуляры бинокля.
Какой ещё, к лешему, «двухсотый»?! Оно нам нынче – для чего, спрашивается? Хотя, и одиноко лежащих трупаков в лесах тоже доводилось, иной раз, встречать. Лишь бы, не свежий да не наш, в смысле – не российский боец, а то - примета плохая – по дороге мертвеца встретить. Гораздо хуже бабы с пустыми вёдрами. Кстати, если бы сейчас из леса вышла баба, с вёдрами или – без, я бы тоже не обрадовался ни разу, а дал бы по ней очередь, патронов на пятнадцать. Звучит это, конечно, дико и для мирного уха непривычно, но реалии окружающего меня, пространства, таковы.
Начинаю медленно подбираться к кустарнику. Андрюха в наушнике напоминает:
- Смотри, замок, заминировано может быть.
Не каркай под руку, командир – так и тянется языком отработать, но сейчас не до наставлений – я переключаю сознание на поиск.
Внимательнейшим образом разглядывая траву перед собой, передвигаюсь ближе к пятнистой кучке, в которой угадываются контуры лежащего тела. Обшариваю горизонт от объекта по улитке – справа налево с расширением. Одновременно осматриваюсь по кругу, принюхиваюсь до исступления и внимаю своим внутриголовным кошкам – что они промяукают плохого на этот раз? Пока что, вроде бы – помалкивают.
Молодец сапёр, заметил издали, глаз-алмаз, однако.
Подхожу к трупу максимально близко. Осматриваю, прикидываю. Тело человека, лежит на животе, головы не видно, засыпана листьями. Камуфлированная куртка, брюки, ботинки, хм, ботинки, однако, непростые, судя по подошве, не штатные, не нашей армии. Такие наша военная братва носит очень редко, в основном – полководцы или спецы какие. На подошве засохла рыжая глина, давно. Не местный был товарищ, пришелец из других мест. Цвет грунта на своей подошве я преотлично помню.
Камуфляж тоже не стандартный, не армейский. Во всяком случае – не нашей армии. Крой куртки и штанов военный, профессиональный, швы промышленные. Ткань – «мембрана» какая-то, не сильно я в них разбираюсь, пока что. Сверху выцвела, но не сильно. Оружия не видно, а вот чуть поодаль, например, валяется круглая шляпа башни бронетранспортёра с обломанным огрызком крупнокалиберного КПВТ.
Желтеющие латунные тушки патронов тоже видны там и сям.
Хм, странно…. Если БТР взорвался так, что у него отлетела башня, то как же остались целыми куртка и штаны на бедолаге? Чудны дела твои, Господи и направления полёта осколков – тако же.
Осматриваю максимально внимательно на поиск возможных сюрпризов и ловушек, вроде – ничего нет. Хотя, заключение будет-таки, давать сапёр-профессионал.
Вот он, стоит сзади, с равнодушнейшим взглядом, помахивая по привычке своей обшарпанной «метлой», морально готовый всегда и в любую секунду взлететь на воздух, нелепо болтая кровавыми обрубками ног.
Киваю ему в сторону лежащего тела – давай, мол, дружище, твой выход.
Походив, минут десять, дружище так же равнодушно поднимает на плечо миноискатель, как мужик, окончивший косить деляну июльской густой травы проходя мимо меня, роняет так же вселенски-равнодушно:
- Осматривайте. Только он без башки-то, трупак. Да и старый уже, скелет там один.
Сообщаю информацию Андрюхе. Тот отправляет сообщения всем корреспондентам – в вышестоящие инстанции, которые немедленно приходят в сильнейшее возбуждение. Как же – появились первые результаты! Значит, усилия не напрасны и организованно всё было правильно.
На передний план выдвигаются участники, доселе бывшие на вторых ролях эксперты-криминалисты, или, кто они там.
Осторожно подходит один, очкастый с капитанскими погонами, натягивая на руки медицинские перчатки. Я кивком подзываю ближайшего сапёра, так, на всякий случай, пусть поглядывает и оказывает моральную поддержку, хотя бы.
Местная братва очень уж, башковита и искусна на тему созидания всевозможных сюрпризов и каверз и поэтому, исключать ничего нельзя до самого конца.
Сам я вместе с Диманом-пулемётчиком выхожу по дороге сильно вперёд, в качестве меры предосторожности, хотя и большого смысла это действие не имеет – мы сейчас у потенциальных охотников - как на ладони. С двух сторон наше бравое войско зажато сходящимися горными речками, с неизвестным количеством мин и других возможных неприятностей по берегам, с третьей, спереди, нависает гора с узенькой тропкой, петляющей среди кустарниковых джунглей и горных деревьев- мутантов всех видов и фасонов.
Сзади, вообще, бохвесть, что творится и в каком количестве и объёме – полный хаос и демократия – там броуновски движется неуправляемое войско под руководством карьериста – «Бороды». Так что, лишняя осторожность нам совсем не помешает.
Возле покойника собирается консилиум. «Борода» стянул к месту прошедшей битвы весь свой штаб и дополнительную толпу в виде любопытной пехоты. Вся эта организация, встав полукругом с интересом и страхом на лицах, разглядывает действия экспертной группы и валяющийся металлолом.
Я тоже возвращаюсь, выставив дозорную группу, подхожу поближе, чтобы оценить обстановку и увидеть самую суть – отчёт потом мне тоже предстоит писать, поэтому, надо понимать – что за находку мы-таки, нашли, описывать надо будет не с чужих слов.
Очкастый военврач вытряхивает павшего бедолагу , последовательно, вначале – из куртки, потом – из штанов. От убитого остался, практически, один скелет с редкими ошмётьями бурой плоти и каких-то верёвкоподобных частей организма. Эксперт складывает всё это добро в пластиковый мешок, завязывает, что-то пишет на листке бумаги, ловко удерживая, одновременно, погибшего, планшет с бумагами и пластиковый мешок. К нему на помощь приходят остальные эскулапы. Коллегиально они определяют новое место для погибшего всадника без головы, складывают мешок в какой-то баул, завязывают тесёмки. Усопший начинает движение на новом этапе своего земного существования, всё более приближаясь к месту окончательного приюта.
Здесь же стоят и проводники. «Высокий» что-то негромко спрашивает у одного из капюшононосителей, тот отрицательно мотает головой. Нет, мол, не знаком я был с убиенным, и ничего по данному поводу пояснить не могу.
Вполне возможно, что судьбы их разошлись во времени и пространстве и это, совершенно, разные истории.
Можно определить картину произошедшего по информации, которая в изобилии валяется вокруг. Номера на деталях разлетевшегося на куски, бронетранспортёра, серии партий на валяющихся в значительном количестве, гильзах, приплюсовать сюда скелет в камуфляже и ботинках, добавить оперативной информации от смежников - картина напишется маслом, надо только захотеть.
Останки упаковывают окончательно, укладывают в рюкзак, сапёры ещё раз тщательно просматривают местность – ничего достойного внимания, более нет.
В камуфляже трупа так же, ничего не нашли кроме горсти патронов калибра 5,45 мм. Тоже – загадка – кто и зачем носит патроны в карманах? Во всяком случае, я ничего толкового с ходу предположить не могу. Патроны тоже пойдут на экспертизу.
Ладно, это не наши проблемы, с этими делами пусть теперь разбираются всевозможные умные и обладающие информацией, люди и структуры. Наше дело, по-прежнему – ать-два, правой, ать-два, левой.
Да и темнеть скоро начнёт, надо уже начинать присматривать местечко поуютней и полохмаче, подальше от всей этой шатии – братии, которая ночью может легко начать палить во все стороны в случае какого-нибудь непонятного шороха.
Начинаю в очередной раз, движение вперёд, махнув рукой двум скучающим Диманам. Обнаружение трупа и последующий его осмотр и упаковка, никак моих парней не заинтересовала. Ну, нашли, ну – труп. И что? У нас своя задача и она заключается в том, чтобы не превратиться в трупы самим. А с поднятым мертвецом разберутся, есть на это специально обученный народ.
Делаю пару десятков шагов, как вдруг, в ноябрьской осеннее-золотистой горной тиши раздаётся выстрел.

Я валюсь на левый бок, скидывая перед собой рюкзак, быстро осматриваюсь и перепрыгиваю за ближайший древесный ствол серого цвета (кто это – бук или граб, чёрт его запомнит, эту местную флору - фауну, будь она неладна!)
Краем же, глаза замечаю Димана-младшего, он лежит под корнем такого же дерева, чем-то напоминающего слоновий хобот, закрученный в несколько раз.
Так. Выстрел. Один. Метров с четырёхсот. По-моему – винтовка снайперская или что-то подобное, но не автомат. Никто не орёт, не кричит, не палит в белый свет – это уже хорошо, паники нет.
- Видишь что-нибудь? – в наушнике радиоголосом материализуется Андрюха. До рези в глазах всматриваюсь в близрастущий кустарник.
- Ничего, продолжаю наблюдение – кого тут можно разглядеть, одному Аллаху известно.
Оглядываюсь. Эпичная баталия, однако.
Добрая часть воинства куда-то перемещается бодрой рысцой, вроде бы – назад, по дороге. Отступают, канальи? Где трубач, труби же сбор, тысяча чертей! Знаменосцы! Пикадоры!
Человек пять комендачей застыли в недоумении, тараща глаза в сторону стремительно синеющих вершин кавказского хребта. На них шипит какой-то бравый старлей в шапке, по-чапаевски съехавшей на затылок, яростно машущий руками в разные стороны и производящий впечатление спятившего окончательно, вооружённого и очень опасного в своей боевой бестолковости. «Борода» со связистом что-то эмоционально и экспрессивно вещает в гарнитуру радиостанции, одной рукой сжимая автомат белыми костяшками пальцев. Видимо, сообщает Министру Обороны о тяжёлых боях на направлении главного удара и пытается запросить помощь, обещая продержаться до утра.
Проводников не видно и не слышно, э-ге-гей, где же вы, теперь, друзья-однополчане, боевые спутники мои? Ребята растаяли в темнеющей реальности, как джины в восточных сказках – быстро и бесшумно. Не начнёте, часом, в спинки наши, длинными очередями, поливать, а? Я очень на это надеюсь.
Лежим пять минут. Десять. Тридцать. Темнеет. Холодает. Голодает. Руки перестают дрожать и потихоньку коченеют.
Сапёры курят, пряча огоньки сигарет в ямки, заботливо выкопанные под своими животами.
Надеяться стоит лишь, на то, что у снайпера нет нормального ночного прицела и мы сможем уйти по человечески, не ползая коленками по ледяной ноябрьской глине.
Что же это было, в конце концов-то?
Андрюха лежит рядом и всматривается в сине-зелёно-желтую чащу. Ничего и никого, кто стрелял – непонятно, зачем – непонятно, куда стрелял – тоже неясно.
Во всяком случае, никто не ранен и не убит, это единственный положительный момент во всей истории.
С другой стороны, переть глупым ишаком на позицию потенциального снайпера – дело бесперспективное и малопривлекательное, это все понимают преотлично.

--------------------------------
ленты-«сотки»* - пулемётная лента на сто патронов
РПКСН* - ручной пулемёт Калашникова со складывающимся прикладом ночной
РСП* - реактивный сигнальный патрон
НСП* - наземный сигнальный патрон (оранжевый дым)
ПМНки.* - противопехотные мины
Двухсотый* - убитый

1 ноября (продолжение)

Сапёры, влекомые своим предводителем - зелёным грибом-боровиком, бодро машут из стороны в сторону потёртыми миноискателями. Остальной отряд двигается полутабором, пытаясь, однако же, попадать в полоску, прочищенную впереди идущими и не сильно при этом толпиться.
Это – максимум, что они умеют, вершина тактического искусства, которым обладают комендатурские полководцы. Выставить боковое охранение или – тыловой дозор им не позволяет собственная гордость или, скорее всего – отсутствие реального боевого опыта.
А, может быть, то обстоятельство, что в тылу и так вскоре должно будет быть немало отставшего по разным причинам , народа? Ладно, это их проблемы.
Через полчаса вся эта бражка постепенно собирается на нашей поляне-опушке, на входе в ущелье. Равнодушные, как северные слоны, сапёры сразу же проходят к нашей голове, узрев там родственника по ремеслу – нашего Димана-младшего, у которого из рюкзака торчит знакомая им рукоятка «метлы».
Как таковые, по жизни, сапёры не признают себе равными никого – ни начальство, ни коллег по военной службе из других родов войск, как бы героически и легендарно те не выглядели бы. Это и понятно – работа такая. Желающих на неё никогда не находится в достаточном количестве и поэтому, дорожные смертники чувствуют себя неуязвимыми и, относительно, безнаказанными.
Ежедневная игра в прятки с Костлявой накладывает на них свой отпечаток: это равнодушные, молчаливые, спокойные люди, которые, зевая, снимают растяжку на пятидесятикилограммовой бомбе или, прожёвывая сухпайковую галету, расковыривают хитрейшую электросхему подрыва в лесном бандитском бункере. Соответственно, мало кто может удостоиться их внимания или почтения, разве что – мы, горно-лесистые бродяги-универсалы, видавшие виды не менее тех сапёров.
О нас среди инженерной братвы ходит масса легенд и притчей, не все они достоверны и правдивы, но мы умело поддерживаем своё безупречное реноме, это пригождается нам в боевых условиях, когда с нами идти в самые забубённые места не боятся, а, значит – действуют осознанно и смело.
Это пригождается нам и в хозяйственно-бытовых условиях, когда, находясь в гостях, в отрыве, нам и баньку потопят пожарче, и сальца порежут потолще, и покурить найдут при самом лютом дефиците сигарет.
И по тропе мы идём первые, очень часто – без миноискателя, а к играющим в Русскую рулетку на постоянной основе, в армии уважение имеется, вполне себе – суеверное и старинное.
Вот и сейчас, инженерная братия уже достала портсигар и угощает двух Диманов самыми сухими и немятыми сигаретами. Диман-старший вопросительно оглядывается на меня с вопросом о разрешении закурить. Я едва заметно киваю, сапёры удовлетворительно переглядываются, оценив дисциплину и полный фэншуй в группе. По их мнению – мы правильные и толковые пацаны, их дорожно-поисковые души успокаиваются и входят в резонанс.

Соответственно, теперь их очередь показывать класс и я очень на это надеюсь.
Постепенно подтягивается вся гоп-компания. Поляну заполнили кучки бойцов-срочников в старых потёртых жизнью, комках*, жуликоватого вида, контрабасов в партизанском обличии и прикиде, каких-то полувооружённых личностей непонятного вида и назначения.
Андрюха выводит нас подальше, вперёд, чтобы мы не смешались с этим зеленоватым водоворотом. Группа проходит через табор, члены которого при приближении наших бойцов почтительно замолкают. Наш авторитет здесь на недосягаемой высоте и на нашего самого захудалого бойчишку пришлый комендатурский народ смотрит снизу вверх всегда.
Расставив дозоры и уточнив задачи, Андрюха идёт на встречу с комсоставом гостей. Комсостав снова собрался в кучку, дружно курит и снова, в очередной раз, внимает «Бороде», который не устаёт тыкать пальцем в завёрнутый полиэтиленом, кусок оперативной карты. Звучат рубленные военные фразы; «квадрат», «интервал», «азимут» и тому подобный набор умных и правильных слов. Примечательно, что такое же совещание в точности, происходило тридцать минут назад. Это – что, они с тех пор всё забыли? По-новой планы составляют? Андрюха стоит, никем не замеченный, в сторонке, потом - уходит, никем не услышанный и не увиденный.
Я в замешательстве думаю о том, что же будет с этими планами через пяток часов. Ничего умного придумать не могу – как всегда, война план покажет. Как обычно – действовать будут по наитию, исходя из жизненного опыта и складывающейся обстановки.
Краем глаза вижу тень, подходящую сзади справа. Машинально опускаю четыре пальца правой кисти вниз, до встречи с нужным местом – предохранителем своего ручного пулемёта.
-Здыравствуй, уважаемый, да – я оборачиваюсь, не спеша.
- Гаварыть ниимнога нада, да – подходит «Высокий». Вблизи он выглядит ещё более лощёным и крутым, чем при виде в бинокль. Голос – хорошо поставленный, видно, что человек давно привык отдавать указания, говорить убедительно и твёрдо.
-Завы камандыра, савишатса будем с начшальник, да – он показывает своё мастерство скоротечного и правильного анализа окружающей обстановки. Ему уже понятно – кто здесь, на самом деле, главный и с кем ему необходимо взаимодействовать, "Бороды" в этом списке нет.
Одет гражданин безупречно. Тёмно-оливковый комбез с курткой, такой, по моему мнению должны носить американские «зелёные береты». Местная круглая шапка из овечей шерсти. Классная, удобная, хорошо подогнанная и сбалансированная разгрузка неизвестного, но – очень толкового производителя. Ботинки хорошей толстой и мягкой кожи, от вида которых мне сразу же захотелось завыть от тоски. Новейший АКМС с коллиматором. О таких чудесах, как последний, я только слышал, да видал один раз, когда мы работали рядом с операми из Конторы. У нас на всю роту - два древних "Тюльпана"*, и то - не у нашей группы.
Чекист, который, видимо, который по какой-то причине не примкнул к повстанцам в 94-м. А может, какие личные или родоплеменные тёрки, которые наша Контора использует по старинному и добротному принципу. Или – мент бывший, высокого уровня, такого не берут в космонавты, слишком, высока вероятность встретить в банде бывшего «подопечного» с непонятным для себя исходом.
Что ж, грамотно, хороший заход, не спорю. Язык подвернул под деревенского пастуха необразованного, только, дружище, твои подполковничьи звёзды у тебя на лбу нарисованы, не обессудь.
Улыбаюсь ему губами, смотрю на правое ухо и полушёпотом наношу ответный удар:
- Зачем язык коверкаешь? Говори нормально, здесь все свои.
Высокий моргает несколько раз. Так-то, мы тоже суп на пиджак не проливаем.
Улыбается, протягивает руку. То-то же, гражданин хороший. Понимать надо – с кем знакомишься. Он с виноватой улыбкой разводит руками – да, дорогой, извини, мол, ошибочка вышла, не признал сразу. Ну-ну. Я тебе, конечно, верю. Разве могут быть сомненья?
Он называет имя, должность и звание в одной из силовых структур, город в Зауралье, где служил до 94-го года. Вполне – литературным отличным русским языком, практически – без акцента.
- А, был я там, да, хороший город – начинаю импровизировать. Тем более, и, правда – я там бывал.
- Ваша контора же на Ленина была, за горкомом, напротив сберкассы, да? У вас столовка там ещё с отдельным входом? – внимательно смотрю ему в лицо.
Он добродушно улыбается, сообщает адрес, где находилось его Управление и то, что никаких столовок и сберкасс там поблизости не было. Сообщает уверенно, глаза не волнуются, не вспоминают, рот не шевелится, морщины не играют. Руки спокойны и расслаблены. Чёрт его знает, может, так оно и есть, не знаю про ихнюю контору в этом городе ничего.
- Документ хочешь смотреть? – я отрицательно киваю. Здесь документы не в почёте и не в ходу.
Как говорил товарищ Шарик – лапы и хвост, вот мои документы. Лапы у него годные, а хвост мы посмотрим чуть попозже.
Сбоку подходит Андрюха.
- Здравствуй – он называет имя «Высокого» – работаем вместе?
Вопросительный взгляд на меня. Я прикрываю веки – верификация данного гражданина проведена, заключение – здоров, годен к использованию. Андрюха накладывает мой ответ на свою, имеющуюся информацию и получает итог.
- Давай, уважаемый, рассказывай.
Уважаемый, в свою очередь, оглядывается, делает пару незаметных взмахов кистью ладони и идёт вниз, к ручью.
- Пойдём к воде, командир, там посвежее и потише, а то здесь народу много, курят все, кушают, глядят нехорошо.
Соглашаюсь. Табор жрёт, как не в себя, курит – как в последний раз и постоянно косит глазами в нашу сторону, старательно деля вид, что ничего такого ему не интересно.
Мы спускаемся к ручью. Сзади неслышно подходят два «Балахонистых», проводники. Ступают они мягко, весу в них, килограммов под сто двадцать, у каждого, но силуэты прямые, кисти рук – мощные, тёмные и натруженные. Один из них – в каких-то странных варежках, совсем не по сезону. Капюшоны надвинуты на лица, как у средневековых монахов, у того, который в варежках – ещё и повязка на лице – плотная зелёная тряпица.
Второй перебирает чётки.
Ну у него и лапища! Вблизи его руки напоминают мне сказку про Мальчика-с–пальчика, каковым я по сравнению с ним, кажусь. Мальчик, конечно же – я. А гигантская ладонь больше всего напоминает толстую чугунную сковороду с пятью сосисками по краям.
М-дэ, колоритный дядя... Такой товарищ дядя ночью положит руку на твою голову, да и открутит её, не напрягаясь особо. И даже пикнуть не успеешь.
Варежки второго мне тоже интересны. Очень интересны.
Садимся вкружок на микрополянке, прикрытые глинистым бережком. «Высокий» демонстративно снимает с плеча автомат и кладёт его рядом с собой. Андрюха делает так же. Балахонистые делают вид, что никакого оружия у них нету.
Я игнорирую весь этот восточный рахатлукумный этикет и располагаю РПК у себя на коленках, ствол, правда, направляю в сторону от компании – в гостях, как-никак. Балахонистые переглядываются, но мне наплевать на них и на всё остальное, я на работе, господа, и очень хочу домой. «Высокий» уверенным, хорошо поставленным начальственным голосом начинает рассказ.
«Здесь, недалеко, база была, боевиков-шайтанов, с Первой войны ещё. Не ополчения – здесь бандиты были настоящие. Ничего не хотели знать, не понимали – убивали, грабили всех. Местных – тоже. Здесь большая база была, человек на двести»
Я недоверчиво смотрю на него. Кто же тогда кормил-поил-лечил-снабжал эту отмороженную ватагу? Здесь такие номера нахрапом могут один раз пройти, второй раз тебя так накормят – какать устанешь.
«Да, знаю – звучит странно, но это было так. Сейчас вам один человек, местный, сам всё расскажет»
Он что-то негромко говорит по чеченски. Тот, который в варежках, откидывает капюшон, снимает повязку с лица и освобождает кисти рук.
Меня невольно передёргивает от открывшейся картины. Так-то я много чего и кого повидал на этой земле и войне, но увиденное заставило собрать всю волю в кулак, чтобы не отвернуться или не задрожать руками.
В отличии от первого, руки у него очень странные. Пальцы – их, как будто, вначале, отломали от кисти, а потом, небрежно, кое-как, приделали обратно, попутно, укоротив и пообрывав ногти. Смотрят они в разные стороны, и вся эта конструкция напоминает надутую резиновую перчатку, землисто-тёмного цвета. Вся кожа покрыта бурыми шрамами, швами и фиолетовыми пятнами.
С верхней передней части головы когда-то был снят большой лоскут кожи, точнее – содран и криво прилеплен назад. Огромная проплешина – лысина голой кожи контрастирует совершенно, с его оставшееся шевелюрой – густыми вьющимися волосами – абсолютно, белыми. Как январский снег.
Но больше всего меня поразило его лицо. Все киношные и сказочные злодеи показались мне в этот момент милыми, приятными красавчиками по сравнению с тем, что я увидел.
Челюсть этому человеку, видимо, сломали хорошим таким, мощным пинком. И не поставили потом на место и врачам не дали это сделать. Поэтому, она срослась сама, сместившись сильно вбок. Рот был полуоткрыт, с отрезанными губами. Зубов видно не было, выбили, видимо, вместе с челюстью. Нос тоже был изуродован, скорее всего – сильно порезан или разбит в хлам. Глаз был только один, вместо второго – какое-то невнятное месиво из кожи и волос. Смотреть на это было страшновато, а когда я представил, как этого дядьку молотили тяжелыми ботинками по лицу – мне стало, реально, не по себе.
Он начал говорить, медленно, поматывая головой и двигая руками. Достаточно было посмотреть на его лицо, чтобы понять – рассказ его – чистейшая правда и здесь он для того, чтобы, хоть, одним миллиметром попробовать как-нибудь досадить тем, кто сделал его таким.
Я не буду пересказывать его рассказ полностью, может быть, он жив и мои откровения он совсем не просил публиковать. А может – это поможет кому-нибудь сложить какой-нибудь зловещий пазл судьбы и через много лет начать решать свои вопросы…
Он был мирным человеком, у него была хорошая работа, не бизнес, но – достойно оплачиваемая во все времена. Он жил в своём доме, имел семью, родственников, не брал в руки оружия и не был ни за красных, ни за белых, его работа была нужна и тем и другим.
Однажды его схватили и привезли в лес. Сюда, на базу, в Мержой-Берам. Кинули в зиндан* и потребовали у родни выкуп. Родня начала собирать деньги, сумма была значительная и сразу же её найти не удавалось. В зиндане кроме него сидели ещё российские солдаты.
- Солдаты – несколько человек, да, контрактники – тоже несколько, не помню – семь – восемь – не точно. Один в лётной куртке был, да. Почему – не знаю. Его били больше всех, он контрактник был, не лётчик. Почему куртку не снял – не знаю.
Страшнолицый собеседник замолкает. Мы напряжённо слушаем тишину и шелест ручья. Очень хочется закурить.
- Потом они бежать хотели, я говорил – не надо, поймают. Местность не знаете, где ваши войска – не знаете, идти далеко – поймают – резать будут. Они не слушали меня, говорили – Ельцин их тут бросил, генералы их тут бросили, никто их отсюда никогда не вытащат, умрём в этой яме, лучше бежать.
Если бы просто бежали – поймали, били долго, обратно в яму кидали, потом – продавали, мехах схьаэцар* делали. Но они охранника в яму затащили, били, связали, оружие забрали. Совсем не думали, убегать хотели, домой. Пока в зиндане сидели – слабые стали, один кашлял сильно. Несколько человек бежало, я остался, другие тоже остались – куда бежать? Их нашли, быстро нашли, они замерзли, костёр разожгли, идти не могли. Притащили, били сильно, долго били. Один умер, его в яму к нам кинули, мёртвого. Других на следующий день заставили себе могилу копать, потом нас из зиндана достали – заставили смотреть. Одному контрактнику голову резали, он молчал, совсем слабый был. Плакал молча. Мертвого тоже в могилу кинули. Других связали, в могилу кидали, нас закопать заставили. Земля шевелилась, я сам видел….
Он замолкает. Надвигает капюшон на голову. Рассказ окончен. За него продолжает «Высокий».
- По нашим данным здесь был, своего рода, концлагерь. Число пленных и похищенных людей установить не представляется возможным, так же, как и число казнённых. По показаниям этого свидетеля, он может точно показать место, где закопаны пять или шесть человек, он знает точные приметы на местности. Там же попробуем определить – где могут находиться другие захоронения.
Мы все молчим.
- Это вся информация? - Андрюха встаёт и берёт автомат. Я вижу его побелевшие пальцы и ходящую ходуном, челюсть. Он оборачивается:
- В случае начала боестолкновения уходите назад, в Орехово. Никуда не надо лезть, помогать, стрелять. Просто – уходите. Всё.
Резко поворачивается и поднимается по берегу, навстречу ему идёт «Борода».
Я спрашиваю у «Высокого»:
- Кушать будете? В следующий раз неизвестно, когда придётся. У нас консервы говяжьи, нормальные….
Война - войной, а кушать хочется всем и всегда.
Балахонистые синхронно отказываются, помотав капюшонами. Высокий тоже отказывается. Ну и чёрт с вами, нам больше достанется. Догоняю Андрюху.
- Что там, с главнокомандующим всей этой организации, в бороде, который?
Андрюха не оборачиваясь, презрительно сплёвывает:
- А-а, никто – это высшая форма презрения у моего командира.
- Это начальник разведки комендатуры выделывается, клоун плюшевый – Андрюха достаёт портсигар.
- Всю жизнь просидел в кадрированной дивизии никем, сюда попер за подполковником*, скоро получит. Воевать – не воевал, разведкой не занимался, и ничем вообще не занимался.
А тут, вдруг – на контроль в Министерстве Обороны попал, задачу особой важности поручили.
«Борода» весело улыбаясь, подходит к нам.
Вблизи он ещё больше напоминает попа. Борода у него действительно – огненно-рыжая, такие дорого стоят в исламском мире. Инженерный костюм, под которым выглядывает темно-зелёный свитер, нов и одет, видимо, в первый и последний раз. Белые кроссовки – цвета и стиля "вырви глаз" – смотрятся в этом лесу морскими ластами, столь же, нелепыми, как и абсолютно ненужными. На автомате виден густой слой смазки, стреляли из него в последний раз на заводе, сразу после изготовления. Китайская говорилка в кармашке что-то миролюбиво бубнит.
- Начальник разведки комендатуры района майор такой-то. Вы – из 691 отряда?
- М-м-м – я отвечаю за Андрюху. «Борода» замешкался – по виду я Андрюхи старше, оружие, количество боеприпасов и снаряжение у нас выглядят одинаково, никаких отличий от рядовых бойцов не имеется. К кому и как обращаться догадаться может только очень грамотный и долго воюющий человек. Он смотрит на нас обоих одновременно.
Я решаю не начинать конфронтацию и миролюбиво сообщаю:
- Мы работаем в ваших интересах, задача понятна, можем выдвигаться.
Сзади к «Бороде» подтягивается связист, приветливо помахивая антеной. «Борода» уточняет:
- Я командую операцией – слово «операция» он произносит с отменным вкусом и глубоко уважительной интонацией.
- Все участвующие подчиняются мне и выполняют все мои распоряжения, таков приказ из МО – он задирает глаза к небу.
Я оловянным тупым взглядом «ем начальство», хочется ответить ему:- «Рады стараться, ваше благородие!» и щёлкнуть каблуками ботфортов со шпорами.

- Викторыч, закончи здесь и начинай движение – Андрюха полностью игнорирует руководителя операцией.
- Че – пять – что на нашем языке означает, что отдых закончен и пора идти вперёд. Или - назад, когда - как.
Я кладу руку на плечо связисту:
- Коробочку не выключаешь, антенну сложи, сделай мягкой, закрепи. Батареи начнут садиться – сообщи нам. В случае начала боя держишься за начальником как привязанный, куда он, туда и ты. Программа связи, таблицы – есть?
Бедолага молча мотает головой. Ничего у него нет, ну оно и к лучшему – не потеряет ничего.
– На связи будь всё время – я обращаюсь к «Бороде». От моих слов он хлопает глазами и набирает в лёгкие воздуха побольше, видимо, чтобы заорать на весь лес: - «Ты как с подпоруч-чиком разговариваешь, с-сукин ты сын?!»
Мне некогда исследовать гаммы его эмоций и наборы чувств, я уже начинаю работу и вхожу в образ, как говорят в телевизоре. Разворачиваюсь, оглядываю картину маслом, происходящую впереди, слева, справа, сзади. Нюхаю воздух, запоминаю приметы места, расположение нужных мне людей и предметов, местонахождение пулемётчиков, санитаров, связиста.
Прохожу по тропе к своей «мёртвой голове» и кивком поднимаю их мотнув подбородком вперёд.
Вперёд, мои верные нукеры!
Сапёры удовлетворительно приподнимают зады и, не торопясь, начинают движение за нами. В этот раз – они вторые. Удача сегодня у них в гостях!
Со стороны вид кажется очень нелепым – вначале двигаются трое разведчиков, и только потом – те, кто ищет и разминирует путь. А что его разминировать, впередиидущие итак всё найдут и не пропустят, в этот раз сапёрам – расслабон и веселуха, целых трое смертничков-миноискателей спереду топают!
Да, вот так вот, такая наша доля. Мы не первые, мы – перед теми, кто первые.
Аминь!

----------------------------------------------------------------------------------------

комках* - комок (жарг.) – костюм камуфлированный
"Тюльпана"* - Тюльпан - оптический прибор 1П29 для стрельбы
зиндан* - здесь: яма для содержания пленных
мехах схьаэцар* - делать выкуп (чеченск.)
подполковником* - выслуга для получения звания была день - за три, звания - на ступень выше, чем других округах.