December 9th, 2018

23 февраля (часть следующая)

Жизнь научила, а война закрепила умения и навыки очень быстро приходить в себя и адаптироваться в быстро меняющейся обстановке. Тот, кто не постиг это великое солдатское умение, навсегда остался растертым пеплом сгоревших трупов на улицах Грозного или органикой, усеявшей окрестные кусты вдоль аргунской трассы. Те же, кто остался жив, навсегда вбили в свой организм возможность моментальной адаптации и приноравливания к происходящим событиям. , стратегически преобразовав дарвиновскую теорию: «выживает сильнейший, который соображает и двигается быстрее и у кого сухие ноги и больше патронов».
Через полчаса наше войско более-менее пришло в норму, осмотрелось, посчиталось, проверило оружие и снаряжение и оказало себе вполне квалифицированную медицинскую самопомощь.
Не считая сгинувшего бээмпэшного мехвода, остальной личный состав группы был в относительном порядке. Один сломанный палец, который был тут же зашинован, забинтован и его обладатель получил в качестве бонуса половину ампулы дефицитного промедола. Две несомненные контузии, из которых одна была моя, поцарапанные лица-руки, один несильный ожог, на который Андрюща демонстративно предложил поссать, в качестве народного средства, а более – ничего существенного.
Самой серьёзной проблемой была поломка радиостанции – «большой коробочки» - которая умудрилась, находясь на груди связиста, получить удар выступающей железяки бээмпэшки и лопнуть корпусом. Это было основное средство связи на тот момент, да еще со смухлеванной программой связи на время нашего партизанского рейда, что придавало дполнительную кучу проблем в нашу ситуацию.
Запасной «коробочкой» - радиостанцией у Грини-связиста был «Северок- К», оан была вполне исправна, в наушниках периодически раздавалось шипение и потрескивание и даже – чьи-то голоса.
Послушав , минут десять, эфир, я узнал подробный прогноз погоды в аэропорту Оренбурга, включая ветер и температуру по эшелонам, почуствовал себя участником квеста каспийских рыбаков, которые безуспешно пытались пришвартовать свои шаланды с кефалью на седьмой причал в условиях пятибальной волны и мнение об этом процессе диспетчера порта, а так же множество другой информации, щедро изливаемой из чёрного теплого кругляша наушника.
Но связаться с Пашей-ротным, или с нашим базовым лагерем Грине не удавалось, несмотря на то, что Гриня был одним из лучших связистов командировки, не каким-нибудь срочником, а, вполне себе, специалистом, с техникумом связи за плечами.
Андрюха тоже не терял времени даром – недавно полученную на войсковые испытания радиостанцию «Арахис» он успел опробовать на всех видах и режимах связи и я , не без основания, стал опасаться, что ему уже ответит напрямую какой-нибудь большой и важный военноначальник, а может быть и сам Министр Обороны.
Но все наши потуги и усилия были успешно подавлены могучей и непобедимой машиной, именуемой «армейская связь» об которую сломалось немало военных дел и карьер.
Поняв, что на ближайшее время из новостей внешнего мира нам остается, лишь только, судьба паркующихся каспийских рыболовов, мы, коллегиально решили экономить ресурс аккумуляторов и качать связь более-менее системно, последние пять минут каждого часа, например.
Андрюха углубился в карту, Гриня верным Санчо Пансой остался возле него, а я начал решать задачи, коих возникло немало и были они, весьма, непросты.
Во-первых, я дал команду «всем обедать горячее». Наученный и вышколенный личный состав, разделенный на тройки, в сей же момент занялся одной из самых приятных армейских процедур - обедом. При этом , не прекращая наблюдать и оценивать обстановку на триста шестьдесят градусов вокруг и на пределе видимости.
В воздухе , слегка, потянуло несравненным, пряно-бархатным ароматом армейской тушёнки из последнего супер-новодела тыла российской армии – рациона ИРП (по непобедимой солдатской легенде этот рацион был изобретен и внедрен в войска женщиной, очень красивой и имеющей сына-срочника, ради которого и был замыслен и создан сей сухпай).
Чтобы разжечь бездымный и жаркий мини-костерок и приготовить в специальной кружке военный чай вперемешку с «гражданским» пакетиком заварки, консистенции «чай-купец» умелому бойцу третьего месяца командировки требовалось не более пятнадцати минут.
На весь обед всей группы отводилось не более получаса, так как небо уже снова стало темно-синим и по древней кавказской традиции, где-то через час, кто-то высоко в горах, большой и могучей рукой должен был выключить дневной рубильник и нажать кнопку «ночь». Луна при этом, прилагалась, лишь только, на вторую часть ночи, а в первую – можно было долго и безуспешно пытаться рассмотреть грязную и давно немытую кисть своей вытянутой руки.
Я обошёл по кругу все «тройки», на которые была поделена наша группа, постоял минуту-две, вглядываясь и внюхиваясь в окружающую обстановку, съел, пытаясь заглушить головную боль, очередную таблетку анальгина и пошёл докладывать Андрюхе о том, что группа сыта, здорова, собрана, снаряжена и готова к выполнению дальнейших задач.
Сам я есть не мог, так как, при малейшем посягательстве на еду, даже – мысленном, тошнота огромным, скользким комком начинала резко подниматься из желудка к горлу и мне приходилось довольствоваться полузамерзшим чаем из потерявшей форму и цвет полторашки, которую кто-то из бойцов заботливо подсунул мне в руки.
Подойдя к Андрюхе, который задумчиво смотрел на безмолвную радиостанцию, я уже собрался сообщить ему о порядке во вверенном ему подразделении и уже открыл было, рот, но Андрюха взглянул куда-то мимо меня, глаза его, вдруг, сделались большими и круглыми, в них засветился синий огонек и даже с расстояния в полтора метра было видно, как побежали по его жилам и артериям кубические дециметры адреналина. Он резким движением вскинул автомат, одновременно начиная двигаться вперед и вправо.
Я, не зная обстановки, но обладая мышечной, рефлекторной и нервной памятью предыдущих командировок, резко нырнул влево, большим пальцем правой кисти кинув предохранитель верного эрпэка до упора вниз.
«Не вижу – не стреляю» - это одно из многих правил войны в данном случае оказалось, как нельзя – кстати. Врагов в видимом секторе наблюдения не оказалось. По крайней мере – явных. Но….
Лучше бы это были враги.
На дороге, по которой мы так лихо, но безуспешно пытались промчаться, метрах в пятидесяти от нашей, ставшей могилой бравому водиле, лужи, стояли двое саней, запряженных мохнатыми от инея лошадями. Сани (или повозки – кто их разберет) были доверху навалены хворостом, который, возвышаясь огромным горбом, тем не менее – не падал и не рассыпался, повинуясь, видимо, не законам обычной физики, а своим, нам непонятным правилам. Рядом с санями, держа в руках поводья, стояли двое чеченцев, в невероятно старых и драных армейских бушлатах, бывших когда-то камуфлированными, а ныне – неопределенно-темного цвета, подпоясанными веревками и торчащим из многочисленных дырок подкладом. В качестве шапок у них выступали какие-то сложные сооружения, состоящие из шерсти, меха, обвязок и ремешков, которые не взялся бы классифицировать ни один конструктор одежды. Больше всего своим видом эти два мужика напоминали некрасовско-тургеньевских крестьян 19 века, как я их себе представлял на уроках литературы. Более того – у одного из них за импровизированным поясом даже виднелся топор. «Откуда , парнище? Ступай , себе, с Богом…» Что-то такое.
Прямо перед ними , широко расставив ноги и склонив голову, чуть вправо, глядя сквозь прорезь прицела автомата со спущенным предохранителем, стоял Фока. Автомат он держал на уровне глаз и медленно поводил им из стороны в сторону, наводя то на одного, то на другого лесоруба. Слева сзади саней, выглядывал Ильич с пулеметными сошками в руках. При его комплекции и здоровье стрелять из «Красавчика» с рук было занятием, вполне себе реальным и я бы не позавидовал тому, кто окажется у Ильича на линии огня. Справа из-за дерева тоже виднелся чей-то ствол, периодически появляясь и исчезая. Вобщем – захват и блокирование транспорта противника осуществился по всем правилам военной спецназовской науки.
Я коротко взглянул на Андрюху. Тот, ощетинившись и подобравшись, медленно двигался вперед, к саням. Гриня, быстро и ловко сунув шипящий Северок себе в разгрузку, синхронно с Андрюхой перемещался чуть вправо-влево, не давая потенциальному наблюдателю зафиксировать свое положение в пространстве. Стояла гнетущая тишина, все были при деле.
Я ещё раз взглянул Андрюху с немым вопросом. Тот кошачьим, грациозным движением, одновременно, головы и кисти левой руки на нашем хитром спецназовском немом наречии скомандовал мне, не отрывая взгляда от цели и не опуская автомата – «сюда давай по одному этих лесных братьев, да скажи остальным, чтобы усилили наблюдение и были готовы к бою». Корото кивнув в ответ, я плавно и неспеша подошёл к Фоке сзади и, не опуская ствола, произнес тихим, но очень убедительным голосом:
- Один – ко мне. Руки поднять. Резких движений не делать. Топоры, ножи, пилы – на землю.
И для подтверждения сказанного поднял вверх указательный палец левой руки. Чеченцы переглянулись и один из них, побородатее, потемнее лицом и пониже ростом, неспеша побрел ко мне, по пути огибая Фоку, стоящего боевым истуканом посреди дороги.
Подойдя ко мне, и остановившись на почтительном расстоянии, он плавно достал откуда-то из-под бушлата нож в ножнах, второй – покороче и без ножен – из рукава, оба ножа он аккуратно и медленно положил сбоку от себя на небольшой придорожный пенёк.
Сзади засопел рассерженным котом Андрюха. Низким и угрюмым голосом, похожим на замогильную речь киношного злодея он произнес:
- Я тут с парнем пообщаюсь, побеседую за жизнь, а ты Старый (так он меня называл при посторонних, кем бы они ни были) поговори со вторым, вдруг он чего интересного расскажет. Только – тихо и аккуратно, без вреда для здоровья.
Я ещё раз кивнул. На нашем жаргоне это могло обозначать и то, что после допроса отвечающего можно, например, убить выстрелом в голову из бесшумного оружия – вокруг будет тихо и умрет он здоровым. Или, к примеру, загнать ему нож в печень – результат такой же.
Стоящий рядом чеченец побледнел лицом, это было заметно даже в наступающих сумерках.
-Э, командыр, что хочешь – скажы, да? Мы местные, да, из Симсира, мирняк. Нас мэнт проверял, феесбе проверял, говорыл – в лес дрова ездить можно, да. Докумэнт нэту, дэрэвня всю жизнь живу, звони комендатур, да?
- Повернись лицом к лесу и правильно отвечай на вопросы – с негромкой тональностью разбуженного посреди зимы медведя, Андрюха начал диалог.
Я не стал ему мешать и, неспеша обойдя, смотрящего в синюю даль пленного, пошел к своему, назначенного мне военной судьбой, источнику информации.
Фока, держащий чеченца на прицеле, чуть повернув голову, но не выпуская его из виду, решил поднять градус дикуссии сразу же, на необходимую высоту и обозначить ключевые точки:
- Чё, валим духов? С глушняка или – шабером?
Фока, как нормальный иркутский гопник-жиган, мог своим приблатнённым базаром нагнать жути на кого угодно.
Я не спешил выкладывать козыря на стол.
- Подожди ты с шаберами, сначала надо узнать – что и кто почём тут на раёне – Фока удовлетворительно кивнул. Это было по понятиям и по военным правилам.
- Потом, если мужики разговаривать будут плохо – я их вам отдам, поработаете с живыми мишенями.
Фока ещё раз кивнул. Необходимая подготовка к допросу была успешно проведена.
- Посмотри, чего у него там , в санях есть, только осторожно, не переворачивай ничего – я подтолкнул Фоку в спину, а сам начал беседу.
- Э, уважаемый, топор вытащи, ножи и все острое – на землю положи, только – очень-очень медленно, если что – стреляю сразу в живот.
Чеченец согласно кивнул, вытащил топор и кинул его перед собой, вытащил из-за пазухи складной небольшой ножичек в чехле, с пояса, задрав бушлат, снял подобие кинжала, и медленно положил все это хозяйство на трухлявый ствол придорожной коряги. Затем приподнял руки до пояса и вопросительно взглянул на меня.
Смущал и вызывал подозрения его топор – не такой, не правильный, не характерный для этих краёв, с коротким, по русски, топорищем и таким же русским клинком, Но , я был армейским разведчиком, а не следователем уголовного розыска и топор оставил без разъяснения.
Вся наша дальнейшая беседа свелась к простейшему монологу, похожему, как две капли воды, на рассказ предыдущего оратора и на заученный за много военных лет, текст, универсальный для любой власти и обстановки. Дом, малые дети, нет войне, красные пришли – грабют, белые пришли – грабют, и бедный крестьянин уже в полной непонятке – кому и чего от него надо, он просто живет. Если бы наша связь работала и шла бы обычная операция, то запросить вышестоящий штаб и получить информацию на этих двух лесорубов было бы несложным делом. И мы бы не стали их даже расспрашивать, осмотрели бы сани, обыскали бы их самих, да и пусть себе катятся, нам лишнего не надо, им – тоже. Военный баланс надо соблюдать, поддерживать и без необходимости, не нарушать. Тем более – я не сомневался, что это обычный «мирняк» - жители, не участвующие явно в наших военизированных разборках. То, что они связные или возят в лес продукты, мелочёвку не критического характера – батарейки, медикаменты, спальники, одежду, инструмент – было понятно любому повару первой недели службы в Ханкале. Но это было, всего лишь, дополнительным условием и не позволяло нам беспредельничать на дорогах. В конце концов, ничего не стоило крестьянам превратиться в активных членов банд и мы бы получали дополнительные проблемы. А оно нам – зачем?
Фока, обошедший сани со свех сторон, ничего интересного не обнаружил, кроме аллюминиевого кожуха обтекателя от какой-то ракеты РСЗО, к удивлению – не помятого и имевшего правильную, конусообразную форму. На немой вопрос – «а где сама ракета?» чеченец так же молча пожал плечами – « нэ знаю, лэс шол, железка лежал, домой нада, хозяистыво дэлать буду».
Фока кинул бесполезную железяку обратно в сани, повесил автомат на плечо и уставился вопросительно на меня. Я , едва заметно пожал плечами.
Выходило так, что дровосеков надо было отпускать. Подойдя к Андрюхе и глянув на него, я вполне утвердился в данной мысли. Андрюхино лицо обмякло и потеряло стальное свечение. Автомат по походному висел на плече а предохранитель-переводчик был поднят. Подствольный гранатомет скучающим черным глазом с белой выпуклостью гранаты в центре выражал покой и умиротворение.
Понятно было и самому бестолковому, что информация о застрявшей в луже бээмпэшке и барахтающейся возле нее группе уйдет по тайным каналам в тот самый момент, когда сани с лесорубами подъедут к первому же дому села.
Понятно было , даже – мохномордому коню, равнодушно пережевывающему мороженую ветку придорожного кустарника, что группа на ночь глядя, сильно далеко от этого места не уйдет, организует засаду и будет ждать утра.
Любой амир самой мелкой бандёшки знал и понимал, что через несколько часов наступит двадцать третье февраля и у кяфиров (то есть – у нас) будет «стоп-колёса» и что помощь к группе так быстро не поспеет, имея необходимость продираться через массу дополнительных бюрократических препонов и барьеров.
Всё это понимали и мы и чеченские мужики, и мы понимали и они что наша беседа закончилась миром. Нас такой расклад не устраивал полностью, но принимать на себя дополнительные проблемы в виде двух трупов – это было уже перебором, даже для зимы двухтысячного года.
- Так – Андрюха начал подводить итоги – короче, валите отсюда быстрее.
Чеченцы синхронно выдохнули и кивнули головами.
- Поедете медленно, понятно?
Чеченцы опять кивнули.
- Приедете в село – никому ничего не говорить про нас, понятно? Если узнаю – наведу на село артиллерию.
Я поперхнулся и закашлялся, артиллерия на село – это был, пожалуй, перебор в стращании запоздалых лесорубов, что-то из области – «всем-превсем вам будет очень плохо».
Но ничем другим Андрюха напугать местных жителей, имевших перед глазами очень богатый и своеобразный опыт двух войн подряд, не мог.
- Старый, проводи гостей – Андрюха махнул в сторону дороги рукой и повернулся к Грине.

23 февраля (окончание)

В этот момент, откуда-то изнутри, из диких и жутких недр чечено-дагестанского предгорья раздался с пугающим подвыванием, металлизированный голос:
Ы-ы-ы-а-а-о, вытащите меня отсюда-а-а. Пожалуйста-а-а…
После слова «пожалуйста» вздрогнули все.
У меня шевельнулись под шерстяной камуфлированной шапкой корни коротких, военных волос.
Чеченцы-лесорубы синхронно присели, оглядываясь по сторонам с вытаращенными глазами.
Гриня уронил в жидкую грязь автомат и тут же, судорожно, принялся вытаскивать его, боясь поднять глаза на Андрюху и, судорожно вжав голову в плечи.
Андрюха первый сообразил, что это были за звуки и огромным прыжком сиганул прямо в тёмно-коричневую лужу, рывками двигая свое тело к остывшему грязному корпсу бээмпэшки.
Глубина ему была, выше колена, но Андрюха не замечая таких мелочей, в четыре скачка добрался до машины и постучал магазином автомата по броне.
- Механ, ты там чтоли? Живой? Вылазь оттуда быстро, дебил – сверху Андрюха добавил с десяток самых крепких и отборных матерков.
Чеченцы в удивлении переглянулись. Я показал им подбородком направление, в котором им следовало, как можно быстрее, убираться восвояси и они, учёные войной мужики, исчезли в моменте, споро подхватив застоявшихся лошадей и оставив после себя, лишь только, запах чужой и непонятной нам жизни. Мне было не до них совершенно, мой мозг пытался найти ассоциацию или, на худой конец – простой рецепт дальнейших своих действий, но ничего подходящего в голову не лезло, это напрягало и угнетало.
- Слышь, ты, блять тупая, живой, говорю? - Андрюха в нетерпении приплясывал в коричневой жиже, пытаясь сообразить – залезть на бээмпэшку или вернуться и руководить операцией с берега. Зря он, конечно же , так сделал, прыгнув в лужу не подумавши, хотя я его и понимал по человечески. Нервы – нервами, но, иметь на ночь в лесу, в феврале, мокрые ноги без возможности разжечь костер и обсушиться – м-м-мда. Это надо было быть военным мазохистом высшей пробы. Это надо было поставить на карту очень много – слишком дорого стоят ноги командира, даже безо всякой зимы.
- Я не могу вылезти, меня придавило ящиком. И мешками – сообщил всё тот же металлический голос. Я замерз и ног не чуствую. Спасите меня, пожалуйста, товарищ командир – бээмпэ пыталась давить на жалость.
Андрюха , как лось после купания, шумно рассекая волну, наконец-то вылез из негостеприимной лужи обратно и , глядя вверх, на появляющиеся звезды, выдохнул: «Живой…».
После чего , повернув голову, уставился на меня, ища во мне, как носителе нашей группной мудрости и знаний рецепт последней надежды для себя.
А я – что? А я – ничего. Я уже и так всё-превсё понял, без дальнейших объяснений. Я понял, что все предыдущие дела, происходящие вокруг меня и действия, предпринятые окружающими меня людьми были, лишь, необходимой прелюдией. К большой и вонючей заднице, в самый центр дыры которой, мы сейчас попали, и в которую я стремился попасть с тех пор, как пошёл служить.
Сдержанные возгласы, чавканье копыт, шорох полозьев, щёлканье повода – чеченцы уезжали восвояси и бойцы были тому сильно удивлены. Я равнодушно поднял руку в ответ на немой вопрос выглядывающего из-за дерева бойца-дозорного: «что же это делается, замок? Мы их – что, отпускаем, что ли?»
Я махнул грязноватой кистью руки: пусть уметеливают, всё, что можно, и мы, и они уже сделали. Вопросительное лицо снова исчезло за дерево. И теперь на поляне пошёл обратный отсчёт времени и стали действовать совсем другие законы и правила.
Вскоре, все лихие люди во всех окрестных лесах и деревнях узнают, что у кяфиров одинокая бээмпэ застряла в лесу с солдатом внутри, которого кяфиры будут выковыривать из аварийной и небоеспособной машины долго и упорно, а до тех пор, пока этого бестолкового кяфирского солдата не вытащат – будут сидеть возле лужи и никуда не уйдут. Новость эта станет известна любому ежу или ишаку в Ножай-Юртовском районе не более, чем через пару часов. А значит – нам принимать ночной бой, одновременно - вытаскивать балбеса-мехвода и потом – пытаться отбиться от окружающих нас бандюков, а если сильно повезет - отрываться от нападающих, убегая по раскисшим лесным сугробам, глубиной по пояс со скоростью двести метров в час под непрерывным обстрелом из всех видов стрелкового оружия и с меховдом на плечах.
Пашу-ротного с группой поддержки, когда они услышат звуки боя и ринутся на помощь, блокируют на ближайшем же повороте лесной дороги и раскрошат вхлам его немногочисленное войско. Пехота поддержки, в самом лучшем варианте сможет умотать на уцелевшей броне через деревню к своим, под Зандак. Таков был расклад и множества вариантов в нём не предусматривалось.
За чем пойдешь, то и найдешь – так гласила народная мудрость. Я отчетливо представил себе цинковый ящик, наполовину заполненный песком с куском чужой ноги внутри, тягучий шопеновский вой полутрезвого оркестра, мокрую, глинистую яму с табуретками на дне и, царапающую холодный металл, жену в чёрной косынке.
Посмертный орден дойти не успеет, скорее всего, мои три медали на подушечке будут выглядеть, довольно, скудновато. Не совсем понятно будет народу, провожающему любопытным взглядом процессию – за что я так убивался и зачем я попёрся в эту Ичкерию. За деньги, которых я не увижу?
Совсем загрустить и предаться унынию по полной программе мне не пришлось. Послышался негромкий, шипящий свист, точнее – сигнал, обозначавший всеобщий сбор, а так же продублированная негромким, но внушительным голосом, команда «Все ко мне».
Я понял, что Андрюха очнулся, встряхнулся, принял для себя однозначное решение и сейчас начнется экшн. Картина с собственными похоронами отложилась в дальнем отделе оперативной памяти, чтобы , при случае, возникнуть в обновленном виде и заиграть новыми и свежими красками, а пока, нужно было действовать.
Практически, в полной темноте, группа собралась возле пританцовывающего в хлюпающих ботинках, командира и, став полукругом, приготовилась получать ценные, военные указания.
- Та-а-ак – голос у Андрюхи заметно дрожал и подпрыгивал, а зубы подлязгивали – ситуация следующая. В бээмпэ находится механик-водитель, он жив и мы его будем вытаскивать.
Бойцы по очереди вздохнули.
- Противник неизвестного состава и количества планируется возле нас в самое ближайшее время, как и всегда. В этом - ничего нового. Наша задача – вытащить мехвода как можно скорее и убраться отсюда в направлении основных сил. При этом – не попасть в засаду и не принести её у себя на хвосте.
- Задача понятная, всем? Тогда , порядок работы – следующий. Машина стоит в луже , заполнена водой наполовину. Лужа большая и глубокая, лазить по ней смысла нет, все промокнем и не обсушимся. Мехвод говорит, что все люки, кроме переднего, мехводского и командирского – заблокированны изнутри, десантные двери – тоже. Сам он пошевелиться не может. Нырять и ползти в передние люки наощупь – бесполезно. Поэтому – будем осушать лужу. Прокопаем канаву перпендикулярно луже , вниз по склону, вода сольётся. Там небольшое расстояние, метровдвенадцать, под уклон. Глубина – от полуметра до метра, с увеличением.
Я шумно втянул в себя воздух. Голова заболела изо всех сил.
- Замок – в темноте Андрюха повернулся ко мне – сколько у нас малых сапёрных лопаток?
- Три – имущество группы я знал наизусть.
- По три человека копаем канаву, пока лужа не вытечет вся. Куда копать - я покажу. От копания освобождается - Андрюха сделал красивую театральную паузу – снайпер и связист.
- Я, есть, - дважды негромко отозвалась темнота.
- Викторыч – начинай. Ты же, вроде как, до армии экскаваторщиком был? – я коротко угукнул, со щемящей в груди тоской вспомнив довоенную пролетарскую юность профессионального землекопа.
- Вот, давай, размечай, показывай каждому его кусок канавы, и - вперед. Гриня, давай связь. Любой ценой. Хоть с кем, хоть с аэропортом Оренбурга. Понял? Надо – лезь на дерево, иди в гору, разматывай антену, делай что хочешь. Давай связь. Иначе – будешь изображать гонца с пакетом.
Гриня обреченно засопел носом и погрузился в карманы военно-связистской разгрузки, в надежде найти там что-то очень важное и недостающее для бесперебойной армейской связи.
- Пикин, бери ночник, ходи по периметру нашего расположения и наблюдай, задача – обнаружить духов раньше, чем они нас, понял? Обнаружишь – открывай огонь и начинай уходить на юго-восток, в гору, я присоединюсь и будем с тобой, вдвоём, уводить их от основной группы, побегаем по лесу.
- Есть – Коля был по алтайски немногословен.
- Вперед. Трое копают час, потом их меняют следующие, и так – пока не вытащим этого человека-амфибию. Курть только некопающим, не разговаривать, в случае начала боя – боевой порядок – обычный. Огонь не открывать до опасного приближения противника, действовать по обстановке.
Я положительно оценил полководчески-мелиоративную идею Евгенича. Ничего другого в такой ситуации придумать было, просто, невозможно. Другое дело – как это всё предстояло выполнить? В полной, кромешной тьме, без малейшего лучика света, тремя малыми сапёрными лопатками перекинуть огромное количество раскисшей глинистой грязи вперемешку с камнями и корнями деревьев, наощупь – задача была невыполнимой. Впрочем, как и большинство предыдущих полученных мною и группой, задач.
Но, с другой стороны – сейчас там, в ледяной, железной коробке замерзал солдат. Наш солдат, российский, из нашей же армии. Пусть и не очень толковый, но тёплый и живой, ценная боевая единица, защитник Родины, у которого была мама, а возможно даже – и папа. Которые, очень ждали своего сына домой. А наша группа теперь, в качестве той Родины не могла никак перерезать эту мечту родителей и самого солдата, это было бы верхом вселенской несправедливости и полным предательством. Теперь все, даже чеченцы окрестных сёл, знали, что он был жив и с ним разговаривали и сказать, что мы ушли, потому что мехвод был мёртвым – не получится. С третьей стороны – у нас было очень мало времени до тех пор, пока за нас не возьмутся всерьёз лихие люди из лихого леса и не начнут делать из нас , нафаршированную свинцом, шаурму.
Мы начали копать. Точнее – пытаться копать раскисшую глину вперемешку с камнями разных размеров и видов, обильно перевитую всевозможных сортов корнями деревьев и кустарников.
Я помню только первые три копка лопаткой. После них всё вокруг слилось в один тёмно-грязный, холодный и упругий комок с , изредко, проскакивающими из глаз искрами.
Руки заныли , минут через пять. Не то, что бы я был слабаком, но…
Наверно, организм заранее отреагировал на те каторжные мучения, которым я решил себя подвергнуть и заявил о своих намерениях с самого начала. Первая мозоль на моей руке лопнула, когда я глянул на светящийся циферблат своих командирских «Восточных» через тридцать минут. Я лизнул ее, сжал нижнюю губу зубами и загрызся дальше, в проклинаемый неподдатливый грунт горы. Камни, из которых больше, чем наполовину состояла почва, можно было вытаскивать руками, это давало некоторую передышку, но очень мешало тем, что руки покрывались толстым и липким слоем глинистой грязи, которая растиралась и размазывалась по черенку лопатки и усилия рук пропадали попусту, увеличивая, однако, силу трения грязного черенка об ладони. Горка на коленях моментально промокла и ледяными иглами ехидно напоминала о предстоящих в недалёком будущем, ревматизмах и артритах. Спина же – наоборот, разгорячённо-мокрая со страхом ожидала прекращения монотонных движений, чтобы тут же отозваться нечеловеческой усталостью мышц и предстоящим, опять же, впоследствии, радикулитом и спанделёзом.
Я копал уже на автомате, совершенно, машинально вонзая небольшое , острое лезвие вперед перед собой и слыша сбоку такое же хеканье, уханье, пощёлкивание лезвия о камешки и горячий шёпот жестокого мата, которым щедро покрывал всё пришедшее ему на ум, копающий рядом со мной, боец.
- Давай поменяю, замок – кто-то тронул меня за плечо.
- Га? – я очнулся и попытался увидеть перед собой , хоть что-нибудь.
- Ты кто?
- Лопату давай, иди кури, я Коваль Денис – в голосе чуствовалось сострадание и тоска.
- Помочь?
- А, не, давай, копай. Видишь – палка лежит вдоль, пощупай. Нашёл?
- Ага.
- Вот, вдоль неё и рой, глубина – лопатка целиком, можно глубже. Чем глубже – тем быстрее вода уйдёт. Давай – я, пошатываясь и приглядываясь к разноцветным точкам, обильно пляшущим перед глазами, выпрямился. В голове зашумело и загудело. Глотнув из фляжки ледянного чая, я тупо и бессмысленно привалился к ближайшему дереву и простоял так, обняв толстую ветку, до следующей замены.
Других заходов за лопатку я уже не помню. Всё было, как в бреду, в какой-то кошмарной и очень болезненной полуреальности. По моему, я копал, будучи без сознания. Кто-то подводил меня и вручал лопатку, сжав мои кисти рук, словно, не желающей брать букет цветов , женщине. Кто-то заботливо помогал подняться и вставлял в рот дымящуюся сигарету. Кто-то тыкал в зубы ледяным горлышком фляжки и приговаривал: «пей, давай».
Очнулся я боле-менее, когда в очередной раз с ненавистью ткнув перед собой лопаткой, я , вместо привичного «чвак» , услышал новый звук – «хлюп». Ткнул ещё раз – «хлюп», но уже помягче вошла лопатка. Потом я услышал еле-еле звучащее журчание. Я чуть не заплакал от счастья.
По канаве пошла вода. По крайней мере, я это слышал.
К тому времени за горой начала всходить луна и предметы вокруг, наконец-то, снова начали получать очертания. Глаза радовались, снова принимая крохотные признаки света и ошалело бегая по кругу.
Было пять часов тридцать две минуты, утра, двадцать третьего февраля две тысячи первого года.
Я стоял, привалившись боком к дереву и со страхом думал, что впереди предстоит ещё самое интересное и энергозатратное мероприятие – возвращение нас в лагерь. Ведь, по статистике (которая передавалсь, лишь, в устном её варианте, но не подлежала ни малейшему сомнению) бОльшая часть неудачных боестолкновений разведгрупп с боевиками – происходит, именно, на отходе, на возвращении, когда уже видны очертания своих окопов и слышится еле различимый запах дыма родных печек и костров.
Через некоторое время из ямы, бывшей совсем недавно лужей, послышалось копошение и сдавленный шепотом, мат. Что-то в этой чёртовой яме падало, легонько лязгало, постукивало, волоклось и шуршало – я стоял в оцепенении, опираясь на свой пулемёт и не в силах , даже, сделать шаг вперед или просто поднять руку. Мне было наплевать на всё и на всех, единственной моей заботой были собственные ладони с съехавшей кожей, плотно покрытые зашлифованной глинистой грязью. Они нестерпимо болели.
Наконец, из ямы показались три бесформенные фигуры, волоком, под мышки, тащущие четвертую – спасённого из железного плена, мехвода.
Луна уже полностью вылезла из-за гор, большая и красивая, и видимость тоже была – лучше и не надо. Но Андрюха, всё же, включил небольшой , командирский фонарик и навел микроскопический луч света на лицо мехвода.
- Без сознания, но живой – резюмировал Андрюха – давай, Викторыч, доставай энзэ, лекарство, будем спасоперацию проводить с реанимацией.
Я кое как добрёл до своего , лежащего на ветках придорожного кустарника, рюкзака. Порывшись в его мягких недрах, я выудил обычную армейскую флягу в зеленом чехле. Открутив крышку, вдохнул жгучий, густой аромат и попробовал содержимое, плотно прижав язык к горловине фляжки. Защипало и шибануло в нос медицински-хмельным, запретным и таким необходимым для бодрости, запахом. Я вернулся к лежащему на мокрой плащ-палатке мехводу.
- Лечи – съюморил Андрюха – только не переборщи, он еще с нами идти должен.
Я влил в разжатый рот мехвода несколько капель. Мехвод закашлялся и открыл широко глаза на серо-желтом от лунного света лице.
- Здравствуй, я – дядя доктор. Добрый доктор Айболит. Я – под деревом сидит – остатки моего сознания пытались шутить и не отправиться в очередное путешествие по тёмным мирам до окончания процесса лечения.
- Минздрав рекомендует, несколько глотков , исключительно – для здоровья – я коварно опрокинул горлышко фляжки в наивно открытый солдатский рот.
Мехвод на рефлексе мощно сглотнул. У него резко свело дыхание и вытаращились глаза, никак не ожидавшие такого эффекта. Он повёл головой в сторону, с шумом втянул в себя воздух, помолчал и вдруг, широко улыбнулся, обнажив два ряда желтых, давно нечищеных зубов, и прошипел сдавленно:
- А покурить дадите?
Я , быстро зажав ему нос, влил для страховки еще добрый глоток чистейшего медицинского спирта в несопротивляющегося мехвода. Он, наконец-то, расслабился и затрясся мелкой дрожью нервного отходняка, которая засвидетелствовала, что больной курс лечения и реабалитации успешно прошёл.
Так же, с шумом выдохнув, мехвод приподнялся на локте, вытянул по наполеоновски руку в направлении своей, стоящей на боку машине и со счастливой улыбкой на лице произнес:
- Там, ещё мой автомат где-то лежит. Его тоже надо достать, а то меня взводник убъёт.
И вопросительно взглянул на Андрюху. Андрюха заскрежетал зубами и произнес, полуобернувшись через плечо: «Автомат достаньте».
Что было потом?
Потом мы ползали по поляне, собирая своё шмотье – рюкзаки, разбросанные и закиданные комьями глины, спальники, старые ватные советские клубки ваты, обшитые зеленым, прелым авизентом, сырые и непригодные для спанья абсолютно, всякую мелочевку, в виде лопаток, котелков, консервных банок и запасных портянок в запаянных полиэтиленовых пакетах.
Остатки масхалатов, потерявших цвет и смысл посдирали, раскидав по окрестным кустам. Там же раскидали, как смогли , Паши-ротного собранный военный хлам для неудавшейся операции: разбитую укупорку из-под инженерных боеприпасов неведомых мне видов и свойств, бумажную упаковку от патронных пачек, несколько цинков из-под 23-х миллиметровых патронов, крышки от цинков с непонятным шифром всевозможных вариантов и сортов, какие-то футуристического вида зелёные и серые кронштейны и приспособления.
Собравшись кое-как, без завтрака, мокрые насквозь, грязные до невозможной степени описания наша группа выдвинулась медленно идущей цепочкой вверх по склону, куда Андрюха направил нас щедрой и твёрдой командирской рукой (в горах прав тот, кто находится выше). Липкий сверху и , совершенно, мокрый внизу снег был еще по зимнему глубок, и двести метров до поворота на лагерь мы ползли два часа, часто подскальзываясь и съезжая вниз, падая набок и сдирая нокти в тщетной попытке удержаться на пробитой скользкой тропинке. Мехвода тащили по очереди все, так как сам он идти не смог – что было с его ногами, мы определять не стали, полагая уместным быстрейшую его доставку до ближайшей медицины. Он лещал на самодельных группных носилках, точнее – на плащ-палатке с пришитыми по краям ремнями из парашютной ленты, которая врезалась в ладони и делала кисти рук совершенно нечуствительными.

Повернув вдоль по склону, идти стало немного полегче, тем более, что уже полностью рассвело и вскоре из-за гор должно было показаться солнце. До приваала, где по замыслу Андрюхи можно было остановиться и пожевать остатки сухого пайка или даже – аварийного рациона, мы ползли по скалистым сугробам еще три часа.
А что было потом?
А потом – я уже плохо помню. Я брёл на резерве, вскрытом неприкосновенном запасе сил организма, как в давнем фильме про тихие зори и убитых пятерых девчонок, так же, как и герой фильма – старшина Васков, конвоирующий пленных немцев в полубессознательном состоянии. Последнее отчётливое воспоминание – покачивающееся небо – голубое-голубое, мягкий, уплывающий гул двигателя, нестерпимая боль в ладошках с содранной наполовину кожей и сладкий, обволакивающий сон после полученной дозы промедола.
А потом?
Нет, сказки не состоялось, сказок на войне не бывает. Я не очнулся на белой простыне в тыловом госпитале и красивая медсестричка не предложила мне чашку с горячим бульоном.
Была очень простая, будничная и суровая повседневность.
Гриня, совершив какое-то электротехническое радиочудо, сумел на подыхающих батареях «Северка» связаться с какими-то военными в глубине страны, которые , вначале, не хотели общаться с ним в открытом эфире, так как были очень далеки от войны, от Чечни и от всех других проблем, но Гриня-таки смог их убедить направить информацию по линии дальше, не забить болт на нашу беду. Военные оказались сообразительными малыми, возможно – им было, просто, скучно и неведомыми простым людям путями вышли через десятую околицу на наших отрядных связистов, которые умудрились, не возбуждая верховное командование , проинформировать Пашу-ротного о постигшей нас беде.
Паша понял все с полуслова и сразу же организовал поисково-спасательную операцию. Вспомнив о проехавших накануне санях с лесорубами, Паша сложил два-плюс-два.
Он связался с оперативниками из «смежников», у которых проходил службу его друган по училищным временам и в дома чеченцев-лесорубов нагрянули гости дорогие с предложением, от которого нельзя было отказаться - придержать до лучших времен имеющуюся информацию об одинокой бээмпэшке в лесу. Возражений не последовало, так как со времён начала Первой чеченской прошло уже немало времени и «смежники» приобрели грмадный опыт общения с окружающей действительностью.
Получив заверения о том, что у него есть некоторое время, Паша-ротный рванул на всей оставшейся технике на помощь нашей группе, сообразив, что, раз стрельбы не было, то и вероятность её в самом ближайшем будущем, невысока.
Он встретил нас , бредущих по заснеженному лесному склону в паре километров от лагеря. Погрузив мехвода, который, немотря на изрядную проспитрованность, начал терять сознание, на пехотную «мотолыгу», Паша со своим замом отправил транспорт с покалеченными бойцами группы резким рывком в Зандак, где располагалась батальонная тактическая группа мотострелковой бригады и имелся какой-никакой медперсонал.
Нас с Андрюхой Паша никуда отправлять не стал, справедливо решив, что попав в теплые и добрые руки военных докторов, мы расслабимся и надолго потеряем военный тонус, так заботливо и методично взращиваемый Пашей в личном составе. Я, находясь в отключке, не почуствовал, как мне промыли ладошки перекисью, разбавленной в солдатском котелке и перебинтовали в два слоя кисти рук. Андрюха вкатил в мою ягодицу дозу какого-то экспериментального тоника, который перед задачей нам было предложено протестировать и составить его описание. Паша разрешил остаткам нашей группы спать не раздеваясь, и мы завалились в своей сырой и дымной палатке, не разжигая толком, костерок и не снимая мокрых ботинок. Это было непрофессионально и нехарактерно для нас с Андрюхой, но ничего поделать мы не могли – сил не было совершенно.
Через два часа обморочного сна Паша прибежал в палатку к нам сам, поднял пинками бойцов и яростным трением наших с Андрюхой лиц, объявив тревогу и сбор, одновременно.
В Зандаке был убит заместитель комбата той самой тактической группы пехоты с тремя контрабасами, какого-то рожна попёршимися двадцать третьего февраля в мятежное чеченское село.
Мы, плохо соображающие и трясущиеся, в волглых ботинках и мокрых горках, трясясь от холода и голода, кое-как покидав нехитрый скарб , закарабкались в ледяные кузова двух КАМЗов, и расселись по заледеневшим лавкам и понеслись решать вопросы, которые кто-то очень умело ставил, но никто не мог на них ответить, кроме нас.
Мы до самой темноты бродили по окрестностям деревни, нашли возле ручья два опустевших недавно блиндажа со всяким хламом, который второпях побросали их обитатели, доложили об этом пехотным начальникам. Нам было приказано убраться из района немедля, и по блиндажам и прилегающей территории леса начала лупить артиллерия и минометы., громко прощаясь с погибшим пехотным замкомбатом.
Шальным околком на излёте Фоке поцарапало щёку, Андрюха прижёг царапину зелёнкой и доложил о Фокином ранении в штаб операции. Оттуда сообщили о предстоящем представлении Фоки к награде за полученное в бою ранение и разрешили нам, наконец-то, эвакуироваться.
Солдаты, стоявшие в оцеплении села, смотрели на нас, выходящих из леса с немым ужасом в глазах, до того мы были не похожи на людей, даже по сравнению с ними - вечно чумазой и голодной пехотой.
А что было потом?
Потом, по возвращению в базовый лагерь отряда, на разборе задачи, Андрюхе объявили неполное служебное соответствие, за нарушение приказа командующего группировкой, халатность и потерю боевой техники. Снять это взыскание Андрюха смог только в следующей командировке, после тяжелого, суточного боя под Белгатоем, с двумя погибшими и кучей раненых с нашей стороны.
Мехвод был награждён медалью Жукова, мы столкнулись с ним в Моздоке, когда ожидали борт до дома. Медаль висела у него на груди, прямо на кармане бушлата. Нас мехвод не узнал, или – сделал вид, что не узнал.
Меня не наказали и не наградили никак.
Солдат группы представляли к медалям, Андрюха с Пашей-ротным исписали пачку бумаги, описывая реальные и мнимые заслуги и подвиги бойцов группы, но все наградные вернулись назад со стандартной формулировкой «нет оснований».
Личный состав группы собрался вместе, лишь через две недели – у двоих обнаружилась ангина, сломаный палец и ожог - всё это, однако, было не поводом для окончания нашей, персональной войны. Паша-ротный в качестве награды направил нашу группу на ВПШГ – воздушную поисково-штурмовую группу – высший вид поощрения для спецназа на Кавказе, покатушки-пострелушки на вертолёте, лихая пальба с неба и никакой ходьбы, ежедневный обед и сон в лагере, а не в мокром мартовском снегу. Это было единственное, что Паша смог для нас сделать.
Фока после дембеля попал таки, в места своей юношеской мечты, пырнув в пьяной разборке кого-то ножом в иркутском кабаке.
Коля Пикин стал профессиональным алтайским охотником.
Ильич потерялся в московских жизненных реалиях, никак не обозначая себя в медиа- или ином пространстве.
Паша-ротный попал туда, где ему и ему подобным было самое место изначально – во вновь созданную структуру специальных военных головорезов, где его очень по достоиству оценили и предоставили, наконец-то, более широкие возможности и полномочия.
Мою жену уволили с работы за то, что она плюнула начальнице в лицо, когда та заявила, что жена отправила меня в Чечню заработать ей на шубу. Год она сидела дома, в маленьком городке все всё знали и брать на работу скандалистку-жену военного никто не хотел.
Через пятнадцать лет я узнал, что, оказывается, это были «тучные двухтысячные», когда на всю страну бурным потоком лились деньги и было всеобщее благоденствие.
Двадцать третьего февраля, каждый год, у меня сильно болит голова. Не помогают ни таблетки, ни водка в любых количествах, ни какие другие рецепты и советы. Доктора не находят у меня никаких проблем и советуют съездить в лес, например, подышать свежим воздухом. Но свежий лесной воздух я активно не люблю, он мне никак не помогает, а - наоборот, будит неприятные и ненужные воспоминания.
Почему, именно, двадцать третьего – я не знаю, это длится, уже, семнадцать лет. Не двадцать четвертого – двадцать третьего.

23 февраля (постскриптум)



Это Гриня - связист. Пытается качать связь.


Это наша ВПШГ (воздушная поисково-штурмовая группа, летаем в качестве награды.
Это - оттуда же, из февральского леса.

Сутками ранее - мы идём в гору, искать пещеру. Паша-ротный так до конца и не поверил, что мы забрались на самый верх этой чёртовой горы и добросовестно по ней ползали пол ночи, но так ничего найти и не смогли.