jarus88 (jarus88) wrote,
jarus88
jarus88

Category:

1 ноября (окончание)

Я стою разбитыми коленками на мокрой и скользкой глине, на самом краю чёрно-коричневой ямы, которая пахнет моей близкой смертью. Этот запах прополз в моё затухающее сознание из далёкого беззаботного детства, когда я с родителями ездил на кладбище хоронить дедушку, папиного отца. К самой могиле тогда меня не пропустила толпа плотно стоящих взрослых, но я запомнил навсегда этот сырой, и ни с чем не сравнимый набор запахов похорон – хвои ёлочных веток, густого кисло-мутного перегара, сладковато-тошнотворного запаха умершего тела и тот, от которого у меня мурашки тогда побежали по всему телу – открытой жадной пасти матушки – земли, в которую должен был навсегда уйти мой, горячо любимый в детстве, дед. Земля должна была его проглотить и навсегда растворить в себе по суровому и непреклонному закону равнодушной Природы.
В сказки про небо и предстоящую сладкую жизнь в раю мне не верилось никогда, как бы ни пытались в меня эту веру запихать мои папа и мама, полностью разочаровавшиеся в светлом коммунистическом будущем и в тёмном капиталистическом настоящем.
Я очень сомневался, что стольким людям, которые уже покинули наш не очень пригодный к нормальной жизни, мир, найдётся достаточно места и ресурсов, чтобы обеспечивать достойное существование в раю или, хотя бы – в чистилище. Уж больно, примитивно и непродуманно была сформулирована сказка. И, даже, бородатый и патлатый поп, который перед отправкой нас на войну, очень оперативно прибыл в нашу учебку с, совершенно, коммерческой целью – увеличить любой ценой количество новообращённых христиан, не смог развеять мои сомнения. Крестик на шнурке я одел, пробормотав зачем-то – «Спаси Христос», но это не добавило мне ни грамма уверенности в предстоящем спасении души, или, хотя бы, моего тела.
Достаточно было увидеть огромные чёрные столбы дыма и копоти, круглосуточно стоящие над гремящей и светящейся чеченской столицей, ночное зарево, пересекаемое нитями трассеров, а так же – послушать непрерывные кувалды артиллерийской канонады, чтобы понять, что Бог от этих краёв давно отвернулся, насовсем или на время – какая мне была тому, разница…


А обратиться с просьбами о спасении к дьяволу никто мне так и не предложил, хотя, наверно, я бы и воспользовался такой возможностью. Мне наплевать на мою или чью-либо, грешность души и то, что будет с душой потом, после окончания земного существования. Я хочу жить сейчас, с проблемой грехов, душ и их местопребывания, наверняка, будут разбираться после окончания земной жизни, без меня.
Бедный папа, ему известие о моей смерти, конечно же, не пережить. Простой русский мужик - работяга, с большими, сильными и мозолистыми руками, всю жизнь отпахавший механизатором на строительстве социализма, к своим пятидесяти восьми годам имел уже второй инфаркт, отсутствие работы и медицина в нашем сибирском посёлке не давала ему много шансов дожить до обещанной когда-то, пенсии.
А тут ещё я со своей войной… Он, кстати, не знает, что я в Чечне. Мы с мамой хранили этот секрет в надежде, что всё обойдётся и я вернусь домой, а там мы что-нибудь придумали бы. В письмах родителям, которых я успел послать с войны, ровно три, было сказано, что служба моя проходит в Ставропольском крае и до места боёв от меня очень много километров.
Если говорить точнее, то, война – она и не моя, вовсе. Чья? Не знаю. Мне она была никогда не нужна, ни армия, ни война, ни военная служба. Я всегда не любил насилие в любом его формате, оружие, форму, игры или фильмы про войну и с детства хотел быть добрейшим учителем младших классов. Мама смущённо улыбалась, когда я ей рассказывал о том, как когда-нибудь, войду первого сентября к своим первоклашкам на их самый первый школьный урок, и гладила меня по голове, украдкой утирая уголок глаз.
Папа, немного разочарованно, рассказывал о нужной и важной профессии тракториста, с которой по жизни ни за что не пропасть, потому, как , тракторист всегда будет нужен, уважаем и востребован в нашем обществе. Милый мой, добрый папка…
Девушки у меня нет, из армии меня никто ждать не обещал и, значит, разлюбить и забыть меня тоже – некому. Это немного утешает и уменьшает количество людей, которые станут несчастными после моей гибели.
Я был поздним ребёнком, единственным и очень любимым, я это чувствовал с самого раннего детства – любовь моих родителей, большую, светлую и добрую. Братьев и сестёр у меня не было и все родительские чувства достались полностью, мне – щедро и широко.
Как они там без меня дальше будут, мои родные – представлять не хочется, совершенно.
Я зачем-то пытаюсь смотреть вверх, на небо, сквозь щелки опухших глаз, точнее – одного глаза, второй почти ничего не видит. Из него непрерывно текут слёзы, но это я не плачу, нет. Я не знаю, почему так. Наверно, мне просто, очень больно и я хочу домой.
Вверху никак не видно ни Бога, ни рая, ни ангелов. Ничего не видно, кроме инверсионного следа высоко летящего серебристого самолётика. И даже солнца сегодня нет. Спряталось в местные тучки, наше рыже-золотистое, не хочет смотреть на земные грязные дела. Наверно, это и к лучшему, обидно было бы умирать при ярком и светлом солнышке и голубом праздничном небе.
Забери меня домой, самолётик, а? Ну пожалуйста… Самолётик равнодушно исчез.
Я – предпоследний в шеренге. Слева от меня еле стоит, пошатываясь, словно пьяный, Иван – контрактник из Ростовской области. Фамилии я его не знаю, сколько ему лет, тоже, знаю только, что он служил в пехоте. Лицо у него почернело от постоянных побоев, один глаз совсем заплыл, а второй, похоже – выбили, во всяком случае, на месте глаза у него темно-бурая кровоточащая короста. Рот у Ивана открыт и из него льется толчками ярко - алая кровь. Иногда Иван пытается сглотнуть её, чтобы отдышаться, но только заходится в жутком кашле, который злит наших охранников и они снова и снова бьют Ивана по голове, требуя, чтобы он замолчал. Но проживет он дольше меня, это уже понятно. На сколько дольше – вот вопрос…
Передо мной, справа, в живых осталось всего двое – худой чернявый паренёк, которого привезли к нам самым последним и я не успел с ним познакомиться и Рустам, татарин или башкир – я не помню. То, что он татарин, никак не выделяет его из нашей разношёрстной компании и участь с нами он разделяет сполна. И сейчас – его очередь умирать.
Руки у меня закручены назад и вывернуты в суставах так, что я их не ощущаю частью своего тела. Кисти намертво замотаны проволокой и давно уже не болят, они онемели и распухли, ничего не чувствуют. У Рустама они, например, чёрно-синего цвета, с бордовой полоской вдоль врезавшейся в тело, проволоки.
Что там с моими руками – мне не видно.
Я стараюсь не смотреть в его сторону, это очень страшно – видеть, как живому человеку режут горло. Не смотреть мне не сложно, достаточно прикрыть один глаз, второй и так, ничего не видит, но это всё равно, не помогает. Всё происходящее я вижу и ощущаю всем своим существом, своей душой, которой по утверждению нашей классной руководительницы, Татьяны Леонидовны, у человека быть не может, потому как, человек – это не жалкая копия Бога, а, самостоятельное творение Природы в полном соответствии с законами физики и химии. У души отличное зрение, особенно – сегодня.
Но я, несмотря на эти замечательные законы, совершенно отчётливо вижу, как Рустаму, рыдающему в голос, молодой парень в тюбетейке и клочкастой рыжей бородке, сильно набок рукой заломил голову и с оттягом, резко провел ножом по грязно-белой шее.
Кровь широкой красной полосой плеснулась на землю, на плечо и лицо Рустама, он задергался туловищем, засипел, и, склоняясь вбок, сдувающимся мешком повалился на дно ямы, продолжая кривляться и дрожать в прощальном смертельном танце.
Оказывается, кровь человека пахнет так же, как и кровь свинины. Это тоже мне подсказывает услужливая память, подгоняя сюжет из того же самого детства, когда мы с папой ходили выбирать мясо для воскресного шашлыка на поселковый рынок.
Я тогда сильно перепугался, глядя на свиные головы с мутными глазами и опалёнными желто-коричневыми ушами, и папа поспешил меня увести подальше от этой выставки горя и смерти, сетуя на то, что мы живём не в деревне, где дети с малых лет приучены видеть подобные картины. В тот раз на пикнике мы ели окрошку.
Мне же, всегда было жалко любую живность, предназначенную для съедения злыми и жадными людьми. Я жалел рыбок, выловленных в речке, пока они бились за жизнь в нашей кухонной раковине, я жалел курочек, преждевременно ушедших от своих жёлтеньких деток- цыпляток в ледяные заиндевевшие камеры магазинов, и даже коров, которые лениво щипали траву вокруг посёлка, мне было жалко, потому как, я знал , что однажды их загрузят в большой железный короб – прицеп и отвезут в райцентр, в жуткое, совершенно, место с ужасным названием – скотобойня.
Теперь же, на скотобойню попал и я сам. И привезли меня сюда так же, в большом железном коробе - вагоне. И теперь меня убивают. Так же, как и коров. Не зря я их жалел.
Чернявый сосед вдруг вскакивает на ноги и с каким-то нечеловеческим стоном, бросается в сторону, мотая свёрнутыми взад, плечами и быстро перебирая ногами в солдатских ботинках без шнурков. Куда он бежит, зачем? Разве можно убежать от своей судьбы? Мы уже это попробовали сделать накануне, ничего хорошего из этого не вышло.
Разве не наша эта судьба – быть жертвой, которую приносят для удовольствия тех, кто начинает войны? Им же надо побольше потерь, убитых, крови. Без крови война затихает, становится маленькой и худой, а с кровью – большой, огромной и жирной жабой, неторопливо но поступательно расширяющая свою власть над людьми, пожирающих их жизни и отрыгивая горе и страдания.
Нам с самого раннего детства говорили про долг, который мы обязаны были отдать. А отдать нам нечего, кроме своих жизней, так что – всё правильно, бежать не надо. Долг, ведь, кто его отдаст, кроме нас?
Кого-то надо обязательно убить для продолжения этой войны и это закон такой. А ещё – наша судьба. Куда же ты бежишь, солдат? Судьбой ты уже списан в расход. И я – тоже. Мне, правда, и так, бежать – не получится, колени разбиты и я не могу встать, не то, что – бегать.
Несколько громких, хлопающих выстрелов. Горячая автоматная гильза, пахнущая свежесгоревшим порохом, больно бьёт меня по щеке. Громкий смех, длинная очередь. Кажется, чернявый оказался хитрее всех нас.
Через некоторое время его подтаскивают волоком и сбрасывают в яму комом грязного тряпья. Голова у него совершенно разбита, похоже, что его добили прикладами. Сквозь торчащие зазубренные края костей головы виден сероватый мозг.
Сейчас - моя очередь на казнь.
- Урс хакх дезар цу устаг ан!*
Смех.
Сзади слышу чьё-то дыхание и чужой, неприятный запах. Это так пахнет моя смерть – странной и непонятной мне, жизнью. Не хочу умирать. Мысли останавливаются, постепенно, в голову проникает чёрная космическая пустота.
Рядом опять зашёлся в кашле Иван, пытаясь сплюнуть текущую в горло кровь.
Всё, что ли…. чего они тянут, уроды… какое сегодня число, интересно… у меня же должен был быть День рождения скоро…. мне, разве, не будет никогда двадцать лет?… не надо, я не хочу…. сильный удар в спину….по телу разлилась горячая, огненная река…. всё онемело, не чувствую рук, ног, дышать трудно….. льётся вода-водичка…. река, речка-реченька-река, широка и глубока…. мама, я порезался, у меня кровь бежит….. иди сюда, мой маленький, сейчас мы тебе вавку полечим и всё пройдёт…. она не проходит, она болит, мам, больно, мам….
Мама….



Я вздрагиваю. Что это такое было, а? Кто-нибудь мне может сказать? Может, отходняк после сиднокарба? Так я его не ел, вроде бы. Может, я голову застудил на прошлом выходе, когда трое суток лежали без движения в засаде на скалистом, ветреном гребне горы? Температуры не ощущается, горло не першит.
Кто это мне сейчас в мозги такое заложил и зачем? Как я дальше жить с такими познаниями буду? Их же, никакой водкой не залить.
Смотрю на землю перед собой. Почему-то я понимаю, что те слова, которые я сейчас слышал - они появились в моей голове оттуда, из мрачной и сырой темноты.
Бр-р-р-р. Андрюха, выручай, у меня крыша поехала!
Надёжный, как автомат Калашникова, Андрюха, возникает в радиоэфире, как всегда, в самую подходящую минуту.
- Ярус восемь-восемь, на приём.
- На приёме, Ярус восемь-восемь (как же ты вовремя, брат Андрюха!)
- Отходим. Медленно, тихо, правее от дороги, ориентир – сломанное толстое дерево, дальше - пятьдесят, и – резкий отрыв, дистанция двести. Встречаемся на спуске со скалы. Идёшь последним, за собой никого не оставляй, уводи всех, как принял, приём?
- Принял, понял, ориентир наблюдаю, начинаю ноль два, ноль два.
- Ярус один, восьмому – на приём.
- Что у тебя?
- Друзья где наши, не наблюдаю?
- Друзья имеют двадцать один, двадцать один, как понял меня, приём?
- Понял тебя, ноль десять, ноль два.
Отходим «змейкой» от этого непонятного и жуткого места. И это – правильно. Надо подумать, посоветоваться, порешать – что делать или чего не делать дальше. А то, лёжа и нюхая чужую смерть, много не наделаешь, а если и наделаешь, то результат тебе и окружающим может сильно не понравиться.
Даю команду своим «головным» пацанам на движение, а то, они уже, потихоньку начали впадать в анабиоз и ступор, от всего происходящего, видимо, пошёл нервный откат от огромного напряжения, которое свалилось на их неокрепшие молодые организмы за этот длинный/короткий ноябрьский день. Плюс – предыдущие бессонные ночи в изрядном количестве, дают о себе знать, в таком случае, сон может свалить человека совсем неожиданно, в любой, самый неподходящий момент.
Ну, ладно – ладно, не стоит горевать, работаем дальше – вот наш девиз в любой ситуации, так нас учат в нашей автошколе. Другого всё равно, ничего не предложится.
Неслышными, безмолвными зеленоватыми привидениями медленно и плавно скользим по-над пожухлой травой от дерева к дереву, постоянно оглядываясь назад, вправо-влево, замирая, нюхая воздух и всматриваясь в тёмные окрестности, стараясь не шумнуть и не хрустнуть веткой. Практически – ночь на дворе. Солнце давно уже завалилось за горы, посылая на прощание полоску неяркого оранжевого цвета, отражённую от низких облаков и дающую последнюю возможность разглядеть в этих джунглях ещё что-либо, без ночника.
Выходим к ориентиру – толстенному стволу местного огромадного деревища, сломанного-таки, пару лет назад, прямо посредине какой-то неведомой сверхъестественной силой – то ли мощным ураганом, которые часты в этих местах и творят, порой, немало неприятных дел, то ли близким разрывом артиллерийского снаряда, что в последнее время, в этих местах – так же, обыденная реальность.
Под таким же деревом, например, весной погибло двое бойцов одного из отрядов спецназа. Обидно было бы умереть на войне от упавшего дерева, да…
Собираемся втроём, ощетиниваемся, напрягаемся, сосредотачиваемся. Предстоит преодолеть открытый, совершенно, участок местности – поляну, отлично просматриваемую со всех возможных сторон и направлений. Сейчас по ней побегут три ростовые мишени в виде нас. Для потенциально возможного снайпера – это пара пустяков – уложить нас здесь, невзирая на нашу суету и сгустившиеся сумерки. Поэтому – бежать придётся по честному – быстро, так, как убегают люди от своей возможной смерти.
- Пошли!!
Вроде, ничего не бренчало, не гремело, не болталось и не потерялось. Особенно – у старшего Димана, который имеет, одних только патронов, тысячу штук, не считая остального скарба. Ему труднее всех, он самый нагруженный и тяжёлый, и если споткнётся и упадёт – свернёт себе что-нибудь - однозначно. Береги себя, Диман, ты нам ещё пригодишься.
А-ха-а-ха-а-ха-а-ха-а-ха-ха-ха-ха-ха…..не сбить дыхание….не упасть ….. бежать…. быстрее… ещё быстрее….
Не упасть, не упасть, не упасть… рывок…. есть! Какой же, вкусный воздух!
Шагом, в сторонку сразу же, с тропы…у-ху-у-ху-а-ха-а-ха…..вкус крови на губах…ладно, нормально, идём спокойно, все живы?
- Ну чего вы распыхтелись, как кони, а? Курить давно не бросали? - Андрюха возникает в реале, выйдя из-за тёмно-серого толстого ствола. Он, как всегда – само спокойствие и стабильность. Ну да, неслись-то, мы, а не он…
- Давай, проходи вперёд, меняем порядок движения.
- Зачем? – смысл команды мне не очень ясен. Какого ещё движения? Опять по ночи будем бродить кругами вокруг да около?
- Потому что. Уходим мы из района – Андрюха чёток, конкретен и суров, как товарищ Сталин в июле сорок первого.
- Пехотеи уже драпают вовсю к Орехову, оттуда уже машины им навстречу вышли.
У меня сводит скулы. Как же, так? Разве можно бросить лежащих здесь, неподалёку, наших пацанов? Разве можно их предать второй раз? Они же нас ждут! Они же знают, что мы идём к ним! За ними! Чтобы поднять их и отправить домой, наконец-то!
- Подожди, стой, Андрюх, пусть пехотеи себе драпают, фиг с ними. Завтра ещё раз подъедут, дорога уже известная, пройдут быстро, мы их здесь подождём, переночуем. Я с парнями утром раненько смотаюсь под перевальчик, посмотрю-поищу того, кто там такой дерзкий – в лесу палить. Глядишь, и найду кого, а? Мы по речке справа поднимемся, и влево вверх резко уйдём, там можно пролезть, я смотрел сегодня, скалы проходимые. Или, давай, я один схожу, поохочусь?
- Нет. Мы тоже уходим. Сейчас. Всё, вопросы - в сторону.
- Погоди, уйти успеем всегда. Там же – наши. Мы – что, бросаем их?!
- Они там уже сколько лет лежат, наши, и мы их не бросаем, но это – так, к слову. Я тоже считаю, что надо остаться нам и довести дело до конца, я готов и могу это сделать.
Но, приказ из штаба Группировки я выполнять обязан, я командир группы. И я им сказал то же самое, что и ты.
- И что они?
- И то. То же самое они ответили, что я тебе сказал – уходим, задача отменяется, район раскрыт. Всё, давай, выполняй. «Изба», кстати, тоже подтвердила отмену задачи. Дала «добро» на досрочную эвакуацию.
Надо вам сказать, что досрочное прекращение выполнения задачи и эвакуация группы разведки из района – очень щедрый и небывалый подарок для лесного бродячего народа. Во всех инстанциях, отчётах и докладах поставленная боевая задача будет считаться выполненной в меньший временной срок, а отдыхать, соответственно, придётся дольше на некоторое время, это стоит, достаточно, дорого и бывает, крайне, редко.
Но сейчас меня такой щедрый расклад совсем не радует. Я чувствую себя предателем, в самом прямом смысле этого слова. Это – впервые, когда в моей голове мораль даёт победить на войне имеющиеся обстоятельства. И это мне очень сильно не нравится. Это идёт вразрез с моими жизненными установками и принципами, которые я не собираюсь менять даже из-за приказа Министра обороны. Поддонком сам для себя я не стану никогда.
Как говорил персонаж одного фильма – «Сову эту надо будет разъяснить».
Группа выдвигается до знакомой опушки, где днём началась эта бесславная и бестолковая операция. Идем, практически, наощупь, не видя, а, скорее – угадывая дорогу, темнотища такая наступила, что глаза свою функцию совсем не выполняют, бессмысленно хлопая ресницами и напрасно разглядывая разлитые чернила перед собой.
Помогает немного шум военных дизелей впереди, это автоколонна комендачей во главе с лихим полководцем спешит покинуть негостеприимные места, чтобы , как можно скорее, отоспаться, отъесться и приступить, наконец, к самому важному для себя, занятию – описанию собственных подвигов и составлению победных рапортов. Нас они ни оповещать, ни ждать не стали.
Ладно, хоть с ориентированием помогли своим шумом, лязгом и отвратительной светомаскировкой. Удачи вам, комендачи. Хочется добавить, что земля, дескать, круглая, но большого смысла в этом нет, врядли мы когда ещё пересечёмся на военных тропах-дорогах, а специально мстить кому-то – не в наших правилах.



Через брод мы по темноте лезть не рискнули – опасное очень дело и неблагодарное.
Решили перекурить – перекусить пару часов, дождаться луны, а уж, потом, не спеша, потихоньку, потопать к району эвакуации, где нас утром должны будут подобрать две «брони» из отряда.
На душе погано и муторно, кошки – и те, согласившись со сделанными выводами, затихарились по дальним и тёмным душевным уголкам, не нарушая чёрную карму момента.
Никто не курит, не греет консервы – в такой темноте огонёк сигареты будет виден за пяток километров в прибор ночного видения и будет служить отличным указателем для стрелка, никому об этом напоминать не надо.
Жуем галеты и холодную тушёнку, благо – новоизобретённые рационы питания позволяют это делать наощупь и без особой потери вкуса. Боже, храни создателей вкусного пайка и поцелуй их от моего имени!
- Трое, слева, дальность двести!
Громкий шёпот снайпера – дозорного срывает меня с теплого «поджопника», я перекатываюсь через плечо и прыгаю вперёд, одновременно срывая предохранитель пулемёта, подкидывая к глазам «ночник» и успевая прошипеть: - «К бою!».
Шорох, возня, тихое полязгивание металла.
В зелёном окуляре три силуэта. Один – вооружён. У двоих – странные, конусообразные головы.
Кажется, это наши спутники- проводники. Но – чёрт их знает, мало ли кто здесь по ночам шарится, да и стрелка вечернего мы так и не видели.
- Стой, не двигаться, один – ко мне, без оружия, дёрнетесь - стреляю – кажется, Андрюха тоже сделал правильные выводы. На засадах при обнаружении ночью движущихся силуэтов в диалоги не вступают и команды не подают. Открывают огонь сразу же, из всех стволов. Разговоры – это потом, наутро, среди тех, кто останется в живых.
- Да, стою. Смотри, замок, подсвечиваю себя – голос знакомый. Я пристально вглядываюсь в окуляры. «Высокий» достает из кармана какую-то приблуду и на секунду освещает свое лицо синим неярким светом. Этого достаточно, чтобы я и снайпер опознали его.
- Давай, сюда подходи - Андрюха даёт отбой тревоги, сам при этом, держа автомат в направлении подходящих.
Я откровенно держу их на прицеле, не ставя оружие на предохранитель. Точнее сказать – направил ствол в ту сторону, откуда должны подойти ночные гости. Я не верю никому и никогда, все и всё для меня – цели и мишени, пока я не убедился в обратном.
Подходят. Да, это они, наши сопровождающие.
- Вы куда сейчас? – интересно, останутся они с нами или исчезнут в ночи? Где-то же они всё это время были…
- Мы по домам, а вы? Можем подвезти троих – четверых – голос «Высокого» безукоризненен, но насмешка чувствуется на уровне построения смысла фразы.
Они могут нас подвезти. Он могут, а мы, элита армии, спецназ Генштаба, воюющий всю свою историю – не можем ничего. Ни подвезти, ни сами уехать.
Утром за нами приедут древнейшая «бээмпэ», которую списали много лет назад и старый-престарый «Урал», с порванным тентом и раздолбанными скамейками, с «пуленепробиваемым» тентом. Весь этот авто-бронехлам отвезёт нас в наш лагерь, в наши старые, шитые-латанные палатки, которые и дом и казарма и оружейка и кладовая и столовая с комнатой досуга и которым вышли давным-давно все мыслимые сроки эксплуатации.
Там мы помоемся в самостроенной нашим умельцем-старшиной, баньке, больше напоминающей мыльню какой-то лесной разбойничей ватаги, и Родина, в виде командования , очень щедро отвалит нам целых восемь часов непрерывного крепкого и бодрящего сна. Это единственное, что она может.
А на следующий день мы начнём готовиться к новой задаче. Командировка только началась.
- Пошли, замок, покурим – «Высокий» невидимо щёлкает каким-то устройством, портсигаром, что ли? Я не удивлён, если портсигар у него – серебряный, с дарственной надписью генерала Ермолова какому-нибудь, гренадерскому поручику за прошлые славные дела девятнадцатого века.
- Нельзя курить, увидят – накроют – мне непонятен «Высокий», а от непонятных вещей и людей на войне лучше всего, держаться как можно, подальше.
- Не увидят, нет здесь сейчас никого, я отвечаю – голос уверенный и спокойный.
- А кто, тогда, по нам стрелял вечером? Он куда делся?
- Это не по вам, если бы по вам – в кого-нибудь попали бы обязательно.
Хм, определённая логика в этих рассуждениях есть. Однако, кто же это был?
- Это другие дела, не про вас и не в вас, зря вы ушли – «Высокий» убедителен, но не до конца. Ну, давай, закурим, что ли… товарищ, по одной. Для начала.
Сзади доносится щелчок зажигалки – видимо, Андрюха внимательно выслушал нашу беседу и сделал из неё определённые выводы, курить и правда, хочется сильно.
- А откуда ты знаешь, что здесь сейчас никого нет? Они, что, докладывают тебе?
Я обостряю вопрос. Андрюха не разговаривает с нашими сопровождающими, похоже что – принципиально. Они с ним – тоже.
Есть кто в округе или – нету, сигарету я прячу в кулаке всё равно. Впрочем, мой собеседник делает так же, несмотря на свою мегаосведомлённость.
Ночь. Тишина. Комендачи уехали, ветра нет, слышится только шум двух сливающихся речек – Чож и Нетхой. Два брата-акробата.
* * *

- Вы проиграете. Не бой, битву или сражение – вы проиграете в целом, ситуацию.
- Почему это ты так думаешь?
- Да, это сильно хорошо видно. Всем вокруг. Всем, кроме вас, тех, кто в окопах.
- В сорок первом тоже всем вокруг было понятно, что мы проиграем. И даже – в сорок втором все знали, что нам - каюк.
- С тех пор прошло время и многое изменилось. Да. Вы – народ – воин. Вы воюете всю свою историю. Дольше, чем существуют многие страны – государства. У вас нет поколения, которое не имело бы свою войну.
- Ну да. Мы такие, пусть все помнят об этом.
- Это плохо. Другие берегут своих лучших людей, мужчин, стараются беречь. Вы – нет. Ваши лучшие люди, смелые, грамотные, преданные, честные – они идут добровольцами, самыми первыми, подставляют себя под пули, закрывают амбразуры, штурмуют Грозный. Трусы, слабаки и негодяи остаются сзади, остаются в живых и занимают их места, становятся командирами, начальниками, отцами, воспитателями, управляют и учат, дают потомство. Сильные вырождаются и желающих пойти в атаку уже, почти что, нет. Ты сам знаешь по первой войне – сколько раз вас сливали в помойку, нет?
- Да, я знаю. Это было не только в первую войну, это было всегда. В каждую из наших войн. И мы это знаем и понимаем. И – всё равно, это наша армия и страна, другой у нас нет и не будет. И мы победим. Деваться некуда.
- У вас и этой армии скоро не будет. Посмотри на своих ребят – у них дефицит веса – у каждого, они одеты и снаряжены – как оборванцы, извини – но это правда. Разгрузки – как с китайской свалки. Оружие, техника – старые. Оптика, связь, медицина – слов нет вообще никаких. Тушёнкой, которую им не додают, все наши рынки завалены. Свежих овощей – фруктов ваши солдаты не едят никогда. Одеты они не для войны совсем, для прогулки по парку, рюкзаки – из плохого магазина, носки за свои деньги покупают, да и всё остальное – тоже. Это ваш командир всё видит, это ваши начальники в группировке знают – все молчат, все свои дела делают, одни вы здесь по горам ходите, кому это надо, скажи – нет?
- И это мы знаем, здесь ты тоже прав. Ну и что? Нас, вон, монголы – триста лет по нам ходили ногами, самая сильная армия мира была. Где теперь эти монголы, ты знаешь? А остальные – те, кто нас недочеловеками называл – где они все? А?
- Да, это было. Мой дед из Берлина пришёл, его ротный в сорок третьем осетином записал, а осетины промолчали, не сказали никому, что он чеченец был, да. Я это помню. Но теперь нет таких ротных и нет больше таких осетинов. И ты сам сегодня всё видел. Вас – десять, комендачей – рота. Вы кончитесь и воевать будет некому. Они не будут, продадут.
- Найдём мы для войны народу, не переживай.
- Да?
- Да. В окопах тоже многое что видно, скажу тебе так. И, если бы могли нас победить – уже бы, сделали это много раз, желающих хватает. Но те, кто сейчас могут нас победить, они умнее и информированнее тех, кто пробовал с нами воевать фактически. Они сделали правильные выводы и воевать с нами не будут никогда. Это бесполезно. Они попробуют нас купить или подружиться с нами. Тогда мы, может быть, и проиграем. Но это будет не скоро, не переживай. Ты за себя переживай, потому что – ты на нашей стороне и тебя, конкретного, мы уже победили, как бы ты не уговаривал себя об обратном. Ты сейчас со мной, а не в лесу, в блиндаже. И я, весь такой голодный-холодный-оборванный тебя уже за врага не считаю. Значит, это уже победа. Так-то.

* * *

Наш молчаливый диалог, состоящий из невысказанных вслух, мыслей, внезапно прерывается. Раздаётся негромкое урчание трудолюбивого уазовского движка, шум рассекаемой воды и возле нас материализуется давнешний водитель – джигит на своём коньке-уазогорбунке.
Как он сюда пробрался по полной и кромешной тьме – я не могу себе представить. Не хватает у меня такого воображения. Чёрт, это же, монстр какой-то горно - дорожного движения, заместитель Бога по вождению в трудных условиях… Впрочем, наверно, Аллаха….
«Высокий» прощается, мою руку он жмёт чуть, дольше, чем положено по протоколу расставания со случайными сослуживцами-попутчиками. Оставляет мне на прощание пластмассовую коробочку-портсигар , полную курева. Сигареты какие-то странные, с золотистым фильтром, разноцветные, я таких не видел никогда.
- Как называются?
- «Собрание». Удачи вам, будьте здоровы! - в его голосе грусть.
«Собрание» какое-то…хм… Я молчу, Андрюха – тоже.
Уазик уезжает в обратном направлении. Как он там едет, в ночных очках, что ли? Я слышал – такие бывают. Специально для вождения ночью.
Из-за хребта появляется краешек луны.
Начинается второе ноября.



------------------------------------
Урс хакх дезар цу устаг ан!* - Пора зарезать этого барана
Tags: 18+, хроники прошедшего времени
Subscribe

  • 4 апреля.

    - Ну что, высыпать? - Конечно, решили – делаем. - И, что думаешь, эта трава нормальная? - Бабка сказала – трава ништяк, первый сорт. На крайняк,…

  • 1 ноября (продолжение)

    Вдох-выдох, вправо-влево. Раз-два. Держим ритм. Вон там. Что такое? Всё нормально. Старый пень. Прямо-прямо. Слева – тридцать. Что такое? Куча…

  • 1 ноября (продолжение)

    Сапёры, влекомые своим предводителем - зелёным грибом-боровиком, бодро машут из стороны в сторону потёртыми миноискателями. Остальной отряд двигается…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 43 comments

  • 4 апреля.

    - Ну что, высыпать? - Конечно, решили – делаем. - И, что думаешь, эта трава нормальная? - Бабка сказала – трава ништяк, первый сорт. На крайняк,…

  • 1 ноября (продолжение)

    Вдох-выдох, вправо-влево. Раз-два. Держим ритм. Вон там. Что такое? Всё нормально. Старый пень. Прямо-прямо. Слева – тридцать. Что такое? Куча…

  • 1 ноября (продолжение)

    Сапёры, влекомые своим предводителем - зелёным грибом-боровиком, бодро машут из стороны в сторону потёртыми миноискателями. Остальной отряд двигается…