jarus88 (jarus88) wrote,
jarus88
jarus88

Category:

23 февраля (часть третья)

     Грациозным покачиванием и злодейским завыванием старинного курганского движкка наше бравое войско вкатилось по старой лесовозной дороге в утренний зимний чеченский лес. Пел мотор и компания наша спешила навстречу новым приключениям – так могла начинаться какая-нибудь веселая история про друзей путешественников. Но для меня веселого было совершенно немного.
    Я ехал и размышлял о сложившейся обстановке на нашем микроскопическом театре военных действий, о том, что ботинки до конца командировки не додюжат, а презренные тыловики жадны и злопамятны. О том, что в этом году мы с войной врядли закончим и о том, что спина уже как то предательски начинает поднывать, иной раз, на погоду.
    В голове странным образом умещались и прекрасно фунционировали одновременно предельно конкретные и точные образы окружающей местности, анализ обстановки, наличие мест для укрытия и ведения огня, потенциальные места для засады и размышления о несправедливости войныи общего устройства мира.
    О необходимости ограждения мятежной республики километрами колючки и сбросом в ее центр термоядерных бомб, числом поболее. Часть бомб надо было оставить для центра Москвы, это было одним из условий всеобщего блага. Так же,  хотелось курить или, на худой конец, получить подарок от своего, существующего где-то, ангела в виде пачки сигарет с фильтром, желательно – импортного производства.
Через тонкий синтетический «поджопник» ощущалась неприятная мелкая дрожь и вибрация, словно бээмпэшка чуствовала, что эта война для нее, уж, точно – будет последней. И заранее тренировалась в предсмертных судорогах.
   Я сидел сзади башни, по центру, озирая внимательным «спецназовским» взглядом пролетающие мимо густые кусты и , покрытые липким февральским снегом, деревья. Большого проку от этого не было,и  если бы мы наехали на фугас или снаряд, коих здесь было преогромное количество, мои погляделки никак никому и никак бы не помогли. Если бы нас решили засадить, то есть, мы попали бы в духовскую засаду, то превое, что случилось бы при этом – пара мерзко шипящих и свистящих реактивных гранат в оба борта бээмпэшки, пришлось бы  прыгать, куда получится и если получится. Затем – море, нет – океан смертельных и убойных стрел-очередей из самого разнообразного ассортимента российской и советской стрелковки. И – минимум шансов на продолжение функционирования, посмертный орден и, далее – как в песне: «..и будет карточка пылиться на полке пожелтевших книг…»
Но я все равно, по привычке, вел в уме несложный текст: «каменная гряда, дальность – двести, протяженность пятьдесят, завал из деревьев, юго-восток, триста, протяженность пятьдесят, кустарник у дороги, видимость пять-семь, протяженность сто….» Привычка – она великая штука.
   Слева от меня, ближе к инжектору, напоминающему мини-филиал Ада и извергающему черную копоть и жуткий звук, полулежа расположился Ильич, головной (или, как его еще называют – «легкий») пулеметчик. Очень своеобразная личность. Во-первых, он был москвич. Это само по себе было необычно для нашей структуры, комплектуемой , в подавляющей массе сибирской, малообразованной, но здоровой гопотой. Во-вторых, он попал в армию с пятого курса МГУ. По крайней мере, я читал это лично сам, в его  личном деле, когда в штат группы попал сей удивительный субъект. «Философский факультет московского государственного университета». Если бы у него в личном деле  было написано «марсианин», я удивлялся бы куда менее. Андрюха, же, отреагировал куда как проще:
 - Смотри, замок, чтобы этот философ  пулемет не развернул в какую – нибудь, другую сторону, куда ему его московские тараканы подскажут.
  Но, пока что, к Ильичу, или – сержанту Ильину, как правильно – никаких вопросов и претензий не было. Стрелял он как заместитель Бога по пулеметному делу, наставление по своему оружию, а так же все остальные наставления по стрелковому хозяйству группы  знал, возможно даже – лучше меня. Оружие всегда у него было чистым и смазанным, патроны – аккуратно протертыми и уложенными по уму,  одежда – тоже, всегда была максимально возможно чистой и зашитой. Рюкзак от таскал претяжеленный, никогда не ныл и не плакался на тяжелую судьбинушку, теплых мест не искал, с едой обращался умело и бережно.  С пацанами держался ровней, о своем московском происхождении отзывался с иронией и мне, повидавшему многое в армии, этот москвич-философ-чей-то-сынок вполне нравился и устраивал на текущий момент времени.
   Справа от Ильича сидел на каком-то брезентовом бээмпэшном комке развалился наш снайпер, алтаец Коля Пикин. «Весло» (или - винтовка СВД на военном жаргоне) в его руках казалась живой, некоей Валькирией в стрелковом варианте, кровожадно вынюхивающей и высматривающей добычу по всем ыслимым направлениям. Коля – а так его называли с карантина и до сего дня всей его почти уже двухгодичной службы – тоже был не от мира сего. Похож он был на небольшого, но очень крепкого и свирепого алтайского божка, который покровительствет охотникам и потенциальным снайперам в тех краях. Выточенное, словно из алтайского кедра лицо, глаза, с самого рождения прицелившиеся во всех мнимых и потенциальных врагов и во все стороны, руки, которые переставали шевелиться, как только был нужен точный выстрел и похожие на автобусные поручни, кривые, но сверхвыносливые ноги со ступней тридцать девятого проблемного размера. За всю командировку Коля произнес, едва ли, с десяток слов. Когда я в начале командировки посоветовал ему прилепить на приклад эсвэдэшки таблицу превышения, необходимую для снайперских расчетов, Коля взглянул на меня так, что я почуствовал себя ростовой мишенью номер восемь, утром , в понедельник на войсковом стрельбище. Но это была война и игры в гляделки тут не проходили, поэтому я предупредил Николая:
 - Смотри, промахнешься, когда надо будет попасть – башку сломаю. И шомпол в зад засуну. И домой отцу напишу.
   На что Коля согласно кивнул. И диспут о точной стрельбе на этом завершился. Коля промахиваться не умел. Ноги промачивать – тоже. Костер Коля мог развести, вероятно, даже силой мысли, в любую погоду и без сухих дров. Ножом он владел, как восточный факир, причем, нож он добыл сам, повергнув меня в изумление сообщением, что, дескать, ему на войну родственники этот нож передали. Каким это было сделано образом – я не представлял, но нож у него был действительно – знатный. С костянной рукояткой, острый, как опасная бритва, в кожано-деревянных ножнах, с одинаковой легкостью вспарывающий консервные банки и горло убитой на прошлом выходе козы.
Из-за Колиной головы покачивалась антена нашего группного «плеера десантников» - радиостанции с гордым именем эр-сто-пятьдесят-девять-с –приставкой-историк, которая, в свою очередь, была навьючена на бедолагу связиста, иркутского здоровячка Гриню.
        Броня завывала и качалась во все стороны, дорога становилась все менее наезженой, а все более – разбитой. Мехвод постепенно переходил на более низкие передачи, движение наше замедлялось, а риск стать красивой и героической приманкой – увеличивался.
       Наконец, мы встали. Я посмотрел вперед , за спины бойцов – что за нужда становиться посреди дороги большой и шумной мишенью?
Андрюха, задрав ухо шлемофона мехвода, что-то яростно, вполголоса, ему втолковывал, одновременно делая , едва заметные движения кистю правой руки: дескать, сначала – направо, потом – налево, потом – куда глаза глядят.
      Я оценил обстановку. В этом месте дорога раздваивалась, одна ветка – что поразбитее и погрязнее – уходила влево, вниз, и выглядела невозможной для безпроблемного проезда. Вторая – начинала подниматься по склону вверз, но, по крайней мере, более напоминала дорогу, пригодную для дальнейшей езды. Я пожал плечами. Куда тут не поедь – все равно, все дороги ведут в одно место – в большую и вонючую задницу. А, в какой точке карты эта задница, конкретно – какая, к лешему, разница. По мне – так я здесь бы и остановился, выполнил бы Пашину странную задачу, и вернулся бы с чистейшей душой и спокойнейшей совестью – гори оно все синим огнем и война все спишет.
      Но Андрюха думал иначе. Хлопнув по плечу мехвода, он обернувшись ко мне, показал большой и не очень чистый палец, что должно было обозначать – «все  идет, просто, здорово, погода – отличная, задача – легкая, дорога – длинная, мы едем-едем-едем, в далекие края, хорошие соеди, счастливые друзья. Вобщем, он был полон оптимизма и задора. А что ему еще оставалось?
    Бээмпэ рявкнула, словно, получив шпорами в самую сердцевину, качнулась, и потянула правее и вверх. Я посмотрел назад, где феерическим фонтаном вылетали комья грязи из-под натруженных гусениц, посмотрел по старинной армейской привычке на часы, отметив время, и снова занялся любимым делом – размышлениями о бренности всего сущего и об отсутствии справедливости в мироустройстве.
     Броня потихоньку кренилась, но продолжала уверенно карабкаться, проявляя недюжинную волю и тактическое умение преодолевать дорожные невзгоды. Придорожные кусты становились все гуще и тянули свои бело-зеленые лапы все ближе. Несколько раз на меня упали снежные плевки – комки с потревоженных вершин колючего чеченского кустарника.
Вид справа, слева и сзади стал абсолютно непривлекателен и уныл, просматривалась обстановка, не более, чем на десяток метров от обоих обочин. Это нравилось мне все меньше и меньше и я уже начал тянуться к Андрюхиному плечу, чтобы похлопать по нему и выразить свои сомнения в далнейшем движении без предварительной разведки маршрута, как вдруг, броня, словно, живая, резко  подпрыгнула и начала валиться на меня. Я с иумлением увидел перед собой какую-то зелено-грязную деталь корпуса, потом что-то твердое и тупое, как пишут в милицейских протоколах, проехало по моему лицу, и закончилось все это безобразие мощным снопом искр, белым фонтаном полетевшим из моих глаз. Звуков не было никаких, поэтому, в полнейшей тишине я подумал – Вот, же, ж…
     Потом настала ночь.
Subscribe

  • 4 апреля (продолжение)

    Стремительно холодает и темнеет, пора срочно принимать единственно верное решение и тут же начать его выполнять. Коротко посовещавшись с командирами…

  • 4 апреля (продолжение)

    Гнусный и тяжкий вой ураловского движка вращается тупым сверлом в ушах и гудит в голове уже пятый час. Я безвольным мягким маятником качаюсь в такт…

  • 4 апреля (продолжение)

    Чирк-чирк, швак! Э-э-ммм – хэ!.... Пошёл, пошёл, гадёныш! Чвак. Чвак. Чирк. Блин, ещё один… Да сколько же вас тут, а? Когда же вы закончитесь, да в…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 8 comments