jarus88 (jarus88) wrote,
jarus88
jarus88

Category:

23 февраля (часть четвёртая)


Ночь, отродясь и всегда, была моим любимым временем суток. Ночью мало кто из плохих персонажей  куда ходит. Ночью можно немного подремать и слегка согреться в теплой сырости самодельного спального места где-нибудь в палатке или даже в блиндаже. Ночью могут присниться разные дорогие тебе люди и можно без помех и вполне себе спокойно с ними поговорить. Ночью, ты – как правило – в засаде и никуда не передвигаешься с огромным весом на горбу. И сейчас перед моим взором предстала чернильно-ватная, тёплая и бессознательная ночь.
     Я догадывался, как выглядит на практике подрыв или попадание в тебя чего-нибудь, пулевого-осколочного. Сначала – мелькнет перед глазами алое полотнище и очень сильно ударит по ушам. Потом, заглушая все остальные чуства, в тебя вонзится раскаленный гвоздь и разольется кипяток боли, смешанный со страхом и тоской. Картинка поедет вбок и вниз, цвета потемнеют и нальются темно-бордовым,постепенно  звуки и боль начнут стихать, потом кипяток остынет и станет холодно.  А после этого,  ты легкий и свободный, полетишь по длинному и темному коридору:
«… мы видим белый свет, но ход все уже, уже, нагая смерть выходит на покос…»
      Где-то там,  у ворот, похожих на противоатомные двери ракетных шахт, тебя встретит апостол Пётр (или Павел, я все время забывал – кто там из них  должен быть) и направит твою полузагубленную неправославную душу прямиком в грозненский больничный комплекс образца декабря 94 года, где  находится так называемое Чистилище,  в самом эпичном его варианте, который так ярко и смачно описал Невзоров в своем безмузыкальном поделии.
       Других вариантов я себе не представлял – что мне делать в раю, например, в своем рваном, потерявшем свой изначально белый цвет,  масхалате, белёсой горке, солдатских кирзовых ботинках и эрпэка эс эн,  выпуска одна тысяча девятьсот семьдесят шестого года?  Местных постояльцев шокировать своим запахом и видом?  В ад, тоже, вроде, попадать было не за что, об этом нам перед отправкой в командировку рассказывал курирующий нашу бригаду, поп. Оставалось только одно – всё оставшееся до Второго пришествия время ползти под прицельным огнем чеченских ополченцев и даже – «белых колготок»,   по ледяной, глинистой жиже к хозблоку больницы в тщетной надежде затащить на второй этаж или даже на крышу видавший виды АГС с тремя «улитками» и прикрыть, наконец-то, бестолковых пехотных соседей слева, обречённо ползущих напролом, к главному входу.
     Такая перспектива, хоть и была проста, привычна и понятна, всётаки, удручала своей бессмысленной безысходностью. Я знал, что АГС не дотащат, его расчет накроет чеченская мина и собирался сообщить об этом апостолу Петру, чтобы он выбрал для меня персонально, что-нибудь другое -  первый летний штурм Бамута, например. Пётр неодобрительно посмотрел на меня , повертел совсем по дембельски, связку ключей на длинном кожаном ремешке, и, вдруг, отчетливо произнес, дохнув на меня густейшим и противнейшим табачным перегаром, короткое и ёмкое «Блять!».
     От неожиданности я попытался, было, вернуться в длинный и темный ход с белым светом на конце, где было боле-менее безопасно, но Пётр был шустрый не по годам. Одной рукой он ухватил меня за отворот горки, второй – щедро сыпанул в лицо какой-то ужасно мокрой и холодной гадости и произнес голосом, сильно хриплым и тихим: «Вставай, замок».
У меня сразу же жутко и с надрывом начала болеть голова. Раскалываться и разрываться, что уже само по себе было удивительным, так как я искренне считал, что у мертвых болеть не должно ничего.  По всем имеющимся разведпризнакам выходило, что в Чистилище мне еще рановато, поэтому пришлось приноравливаться к резко изменившейся обстановке.
      Я сделал над собой усилие и включил рефлексы. Лучше б, я этого не делал. Первым делом, рефлексы потребовали открыть глаза. Это оказалось довольно несложной задачей, хотя и не принесло ясности в картину окружающего мира. Но, по крайней мере, я увидел разницу между тьмой и светом. Затем, рефлексы попытались сфокусировать имеющуюся перед открытыми глазами, туманную и нецветную картинку. Центральным местом в картинке было человеческое лицо. Оно было, несомненно – мужским, но, врядли, принадлежало Петру или даже Павлу. Жаль, конечно же, что не пришлось поговорить с живым Апостолом, но, ничего не попишешь – не время, оказывается, ерундой заниматься, враг у ворот и всё такое…
     Лицо показалось мне знакомым. Я еще немного напряг рефлексы и получил вполне сносное изображение. Добавилось фокуса и цветности. Больше всего это изображение напоминало мне лицо моего подчиненного, рядового Фокина, или, по простому – Фоки.
         Фока был обычным иркутским гопарём-пэтэушником, у которого к восемнадцати годам сформировалась широкая и обычная для тех мест,  жизненная перспектива – попасть в  тюрьму или быть призванным в армию. Не сказать, что Фоке сильно фартануло с судьбой, но в тюрьму он не попал. Хотя, как-то раз, за вечерней банкой рыбных консервов он признался мне, что до самого дня призыва мечтал стать положенцем, смотрящим или даже – вором в законе. Но теперь жизненные обстоятельства в виде службы по призыву светлую детскую мечту загубили на корню, потому что, даже  в криминальном мире такие отморозки, как мы, в качестве добровольцев не котировались, а сразу использовались по прямому одноразовому  назначению.
        Постепенно картинка перед глазами фокусировалась и становилась объемней, контрастней  и реалистичней. Пока что, ничего необычного не наблюдалось. Лежал я в грязном-прегрязном сугробе, под раскидистыми лапами какого-то местного высокого и густого дерева, кусты и ветки грязно-неопределенного цвета, слегка обляпанные кусками снега, походили на рамку к траурному портрету.
      Фока держал меня за шиворот одной рукой и поливал из фляжки мое лицо холодным чаем. То ли от чая, попавшего за отворот свитра, то ли от жалости к самому себе, то ли еще от чего к головной боли присоединилась тягучая и мерзкая тошнота.
      Я поглядел на  Фоку и второй частью рефлексов помотал ему головой, отрицая необходимость приводить меня в чувство таким варварским способом. Фока, вышколенный месяцами войны, понял и в последний раз, потянув мой многострадальный шиворот, отступил, как художник, оглядывая получившееся произведение.
     Я встал. То есть, принял вертикальное положение. Голова заболела еще сильнее, тошнота подкатила к горлу предательским комком, но  - «ты же – коммунист» - и тошнота временно приглохла.
Третья часть рефлексов принялась за работу.

      Сначала она поискала глазами мой эрпэка эс эн. Как ни странно, он лежал рядом со мной и был вполне чист. Видимо, кроме условных рефлексов, существовали и уживались во мне ещё и безусловные, которые не дали бестолковому телу в момент отключки выпустить из рук оружие, а, наоборот – аккуратно уложили его рядом со мной.
         Вторым делом, рефлексы провели диагностику самого меня. Ноги и руки были целыми, острой боли не ощущалось, в штанах было сухо. Это радовало – переломов и лишних отверстий в туловище и конечностях не выявлялось, кишечник и мочевой функционировали штатно. Глаза тоже видели, хотя и не очень четко. Следов, вкуса  и запаха крови не наблюдалось и не ощущалось.  Состояние организма было оценено рефлексами, как удовлетворительное. Ну, а то, что у меня была контузия – в этом рефлексы и не сомневались изначально.
- Что там? – я выдавил из себя первую фразу и выжидающе уставился на Фоку.
- Да всё там нормально, замок – Фока выглядел, уж больно подозрительно спокойным и пофигистичным.
- Ильич репу себе раскарябал, Колёк палец поломал, не сильно, вроде, Дубрович башкой тоже, как и ты – треснулся, стоит – харчи мечет. Командир – в порядке, всё путем, Толян обжегся об выхлопную. Да, Гриня-радист станцию поломал.
       Фока перечислял беды и несчастья, свалившиеся на нашу группу с деловитостью колхозного счетовода, сообщающего председателю о постигших колхоз неурядицах.  Какая-то мысль мне не давала покоя.
- А, живы-то – все? – спросил я с надеждой.
- Да, почти – Фока был равнодушен напусканно и не к месту.
- Мехвод с брони только… - пауза была красноречивее слов. Фока мотнул головой вправо и вверх, что должно было означать только одно: несчастный мехвод таки, оправдал военные приметы и в полном соответствии с бортовым номером своего корыта сейчас несётся по длинному и узкому коридору навстречу белому свету.
Голова заболела еще сильнее. Одной рукой взявшись за ствол пулемета, а другой опираясь на Фокино плечо , я тихонько начал выбираться из зарослей.
       Картина передо мной предстала эпичнейшая. Верещагин, тот что написал «Апофеоз войны» был бы доволен натурой и , несомненно, сотворил бы новый шедевр, что-то наподобие – «Смерть разведгруппы в чеченских кустах».
       Центральное место в картине занял бы наш командир. Андрюха с фигурой скорбного ангела застыл на краю гигантской лужи.  В правой его руке грустно повесил нос верный ака с не менее верным спутником гэпэ-двадцать пятым и безотказным один-пээн-двадцать-девятым – прицельной приспособой, предвестника крутых коллиматоров. С помощью левой руки Андрюха по разведчески курил , периодически поднося кулак с зажатой внутрь сигаретой ко рту и выпуская дым себе в район живота.
Вся фигура Андрюхи выражала скорбь и уныние о своей загубленной армейской карьере и о превратностях злодейки-судьбы, которая, таки, достала Андрюху в самый разгар его реабилитации.
          Второй эпичной фигурой полотна выступила наша бывшая боевая колесница – несчастная и многострадальная бэха.
          Я много чего повидал в армии в целом и на войне в частности, но увиденное заставило меня на время забыть о своих болячках и очень сильно удивиться. Бээмпэ стояла вертикально боком. На левой гусенице. В гигантской буро-коричневой луже. Срез воды проходил почти по самой осевой линии машины. Двигатель не работал, но в чреве брони что-то потрескивало, побулькивало , пыхтело и жило своей тайоной механической жизнью. Командирский и мехводовский люки были под водой. Пушка убогой и абстрактной удочкой грустно склонила половинку башни к грязной воде в тщетной надежде на поклевку. С задранной вертикально вверх правой гусеницы срывались небольшие комки грязи и с тихими шлепками падали в лужу. Стояла звенящая скорбная тишина.
       Меня обратно начало тошнить. К тому же, Фокин холодный чай вымочил всю горловину свитра и постепенно опускал холодную сырость все ниже. Неравная и какая там еще дрожь начали процесс вибрации туловища, всё усиливая амплитуду.
- Как он так, Евгенич? Умудрился боком поехать – поинтересовался я у ангела-Андрюхи.
Тот, выпустив густую струю дыма и послав щелчком микробычок в проклятую лужу, доложил обстановку.
- Пошла дорога вверх и вправо, я водиле говорю – ты, мол, на пониже переключись, а обороты не сбавляй, он – ага, и дальше топит. Тут – лужа. Ее тут раньше ещё накатали лесовозы, потом – промыло, как следует, потом – со склонов воды набрало, вон, какое озеро. Ну, водила газанул еще сильнее, взял резко вправо и на пенек правой гусей наехал.
          Я увидел на верхнем краю лужи раскрошенный пень и картина точно и плавно легла на Андрюхин рассказ. Мехвод дал газу, чтобы проскочить в обход  по склону опасное место – берег огромной и глубокой лужи, но наехал на пень, который выполнил роль катапульты, выбросив нас с брони по окрестным кустам. Самой машине не хватило скорости для прыжка вперед и размера пенька для полного опрокидывания. И она встала «на колА» посреди лужи. Движок заглох, электрика закоротилась.
- А мехвод – что?  - я с тайной надеждой посмотрел на Андрюху.
 - Там – последовал лаконичный кивок подбородком.
         Я представил себе, как несчастный пацан давясь мерзкой ледяной жижей, пытается выкарабкаться из темного рычащего нутра и мне стало не по себе.
        Тошнота, наконец-то, сломила остатки моих внутренних сил и утренние продукты радостно и весело наперегонки помчались из меня наружу, я лишь, успел придать им мало-мальски, противоположное от лужи направление. Могила, как-никак.

Subscribe

  • 4 апреля (продолжение)

    Стремительно холодает и темнеет, пора срочно принимать единственно верное решение и тут же начать его выполнять. Коротко посовещавшись с командирами…

  • 4 апреля (продолжение)

    Гнусный и тяжкий вой ураловского движка вращается тупым сверлом в ушах и гудит в голове уже пятый час. Я безвольным мягким маятником качаюсь в такт…

  • 4 апреля (продолжение)

    Чирк-чирк, швак! Э-э-ммм – хэ!.... Пошёл, пошёл, гадёныш! Чвак. Чвак. Чирк. Блин, ещё один… Да сколько же вас тут, а? Когда же вы закончитесь, да в…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 14 comments

  • 4 апреля (продолжение)

    Стремительно холодает и темнеет, пора срочно принимать единственно верное решение и тут же начать его выполнять. Коротко посовещавшись с командирами…

  • 4 апреля (продолжение)

    Гнусный и тяжкий вой ураловского движка вращается тупым сверлом в ушах и гудит в голове уже пятый час. Я безвольным мягким маятником качаюсь в такт…

  • 4 апреля (продолжение)

    Чирк-чирк, швак! Э-э-ммм – хэ!.... Пошёл, пошёл, гадёныш! Чвак. Чвак. Чирк. Блин, ещё один… Да сколько же вас тут, а? Когда же вы закончитесь, да в…