Category: медицина

Заглавный пост

2
Это я.
Древняя, покрытая пылью и глиной бээмпэшка, чихнув, заглохла, слегка качнувшись. Из люка выглянуло копченое лицо мехвода в обрамлении потерявшего всякий цвет шлемофона, и поблескивая зубами произнесло: "приехали" с длинным и замысловатым матерком в придачу.
Я спрыгнул с "брони" и в этот момент Вован, который был очень неплохим фтографом и пользовался не китайскими мыльницами, как все мы, а какой-то замудреной зеркалкой скомадовал - "Санёк, улыбочку. Фото на память!" Улыбаться не хотелось. Не хотелось вобще ничего - ни есть, ни пить, ни спать. Сил осталось только на то, чтобы изобразить некое подобие улыбки, да молча кивнуть, давай, мол, Вован, фотай меня, если тебе это зачем-нибудь надо.

Я родился в Советском Союзе. В 91 году, узнав о ликвидации СССР равнодушно  пожал плечами. Проблем хватало иных. За это равнодушие пришлось потом платить, и очень дорого, и очень долго. Теперь моя Родина называется Россия. Второй раз я ошибаться не буду.

В блоге запрещено все то, что запрещается законами РФ и правилами ЖЖ. Остальное  - на мое усмотрение.

23 февраля (окончание)

В этот момент, откуда-то изнутри, из диких и жутких недр чечено-дагестанского предгорья раздался с пугающим подвыванием, металлизированный голос:
Ы-ы-ы-а-а-о, вытащите меня отсюда-а-а. Пожалуйста-а-а…
После слова «пожалуйста» вздрогнули все.
У меня шевельнулись под шерстяной камуфлированной шапкой корни коротких, военных волос.
Чеченцы-лесорубы синхронно присели, оглядываясь по сторонам с вытаращенными глазами.
Гриня уронил в жидкую грязь автомат и тут же, судорожно, принялся вытаскивать его, боясь поднять глаза на Андрюху и, судорожно вжав голову в плечи.
Андрюха первый сообразил, что это были за звуки и огромным прыжком сиганул прямо в тёмно-коричневую лужу, рывками двигая свое тело к остывшему грязному корпсу бээмпэшки.
Глубина ему была, выше колена, но Андрюха не замечая таких мелочей, в четыре скачка добрался до машины и постучал магазином автомата по броне.
- Механ, ты там чтоли? Живой? Вылазь оттуда быстро, дебил – сверху Андрюха добавил с десяток самых крепких и отборных матерков.
Чеченцы в удивлении переглянулись. Я показал им подбородком направление, в котором им следовало, как можно быстрее, убираться восвояси и они, учёные войной мужики, исчезли в моменте, споро подхватив застоявшихся лошадей и оставив после себя, лишь только, запах чужой и непонятной нам жизни. Мне было не до них совершенно, мой мозг пытался найти ассоциацию или, на худой конец – простой рецепт дальнейших своих действий, но ничего подходящего в голову не лезло, это напрягало и угнетало.
- Слышь, ты, блять тупая, живой, говорю? - Андрюха в нетерпении приплясывал в коричневой жиже, пытаясь сообразить – залезть на бээмпэшку или вернуться и руководить операцией с берега. Зря он, конечно же , так сделал, прыгнув в лужу не подумавши, хотя я его и понимал по человечески. Нервы – нервами, но, иметь на ночь в лесу, в феврале, мокрые ноги без возможности разжечь костер и обсушиться – м-м-мда. Это надо было быть военным мазохистом высшей пробы. Это надо было поставить на карту очень много – слишком дорого стоят ноги командира, даже безо всякой зимы.
- Я не могу вылезти, меня придавило ящиком. И мешками – сообщил всё тот же металлический голос. Я замерз и ног не чуствую. Спасите меня, пожалуйста, товарищ командир – бээмпэ пыталась давить на жалость.
Андрюха , как лось после купания, шумно рассекая волну, наконец-то вылез из негостеприимной лужи обратно и , глядя вверх, на появляющиеся звезды, выдохнул: «Живой…».
После чего , повернув голову, уставился на меня, ища во мне, как носителе нашей группной мудрости и знаний рецепт последней надежды для себя.
А я – что? А я – ничего. Я уже и так всё-превсё понял, без дальнейших объяснений. Я понял, что все предыдущие дела, происходящие вокруг меня и действия, предпринятые окружающими меня людьми были, лишь, необходимой прелюдией. К большой и вонючей заднице, в самый центр дыры которой, мы сейчас попали, и в которую я стремился попасть с тех пор, как пошёл служить.
Сдержанные возгласы, чавканье копыт, шорох полозьев, щёлканье повода – чеченцы уезжали восвояси и бойцы были тому сильно удивлены. Я равнодушно поднял руку в ответ на немой вопрос выглядывающего из-за дерева бойца-дозорного: «что же это делается, замок? Мы их – что, отпускаем, что ли?»
Я махнул грязноватой кистью руки: пусть уметеливают, всё, что можно, и мы, и они уже сделали. Вопросительное лицо снова исчезло за дерево. И теперь на поляне пошёл обратный отсчёт времени и стали действовать совсем другие законы и правила.
Вскоре, все лихие люди во всех окрестных лесах и деревнях узнают, что у кяфиров одинокая бээмпэ застряла в лесу с солдатом внутри, которого кяфиры будут выковыривать из аварийной и небоеспособной машины долго и упорно, а до тех пор, пока этого бестолкового кяфирского солдата не вытащат – будут сидеть возле лужи и никуда не уйдут. Новость эта станет известна любому ежу или ишаку в Ножай-Юртовском районе не более, чем через пару часов. А значит – нам принимать ночной бой, одновременно - вытаскивать балбеса-мехвода и потом – пытаться отбиться от окружающих нас бандюков, а если сильно повезет - отрываться от нападающих, убегая по раскисшим лесным сугробам, глубиной по пояс со скоростью двести метров в час под непрерывным обстрелом из всех видов стрелкового оружия и с меховдом на плечах.
Пашу-ротного с группой поддержки, когда они услышат звуки боя и ринутся на помощь, блокируют на ближайшем же повороте лесной дороги и раскрошат вхлам его немногочисленное войско. Пехота поддержки, в самом лучшем варианте сможет умотать на уцелевшей броне через деревню к своим, под Зандак. Таков был расклад и множества вариантов в нём не предусматривалось.
За чем пойдешь, то и найдешь – так гласила народная мудрость. Я отчетливо представил себе цинковый ящик, наполовину заполненный песком с куском чужой ноги внутри, тягучий шопеновский вой полутрезвого оркестра, мокрую, глинистую яму с табуретками на дне и, царапающую холодный металл, жену в чёрной косынке.
Посмертный орден дойти не успеет, скорее всего, мои три медали на подушечке будут выглядеть, довольно, скудновато. Не совсем понятно будет народу, провожающему любопытным взглядом процессию – за что я так убивался и зачем я попёрся в эту Ичкерию. За деньги, которых я не увижу?
Совсем загрустить и предаться унынию по полной программе мне не пришлось. Послышался негромкий, шипящий свист, точнее – сигнал, обозначавший всеобщий сбор, а так же продублированная негромким, но внушительным голосом, команда «Все ко мне».
Я понял, что Андрюха очнулся, встряхнулся, принял для себя однозначное решение и сейчас начнется экшн. Картина с собственными похоронами отложилась в дальнем отделе оперативной памяти, чтобы , при случае, возникнуть в обновленном виде и заиграть новыми и свежими красками, а пока, нужно было действовать.
Практически, в полной темноте, группа собралась возле пританцовывающего в хлюпающих ботинках, командира и, став полукругом, приготовилась получать ценные, военные указания.
- Та-а-ак – голос у Андрюхи заметно дрожал и подпрыгивал, а зубы подлязгивали – ситуация следующая. В бээмпэ находится механик-водитель, он жив и мы его будем вытаскивать.
Бойцы по очереди вздохнули.
- Противник неизвестного состава и количества планируется возле нас в самое ближайшее время, как и всегда. В этом - ничего нового. Наша задача – вытащить мехвода как можно скорее и убраться отсюда в направлении основных сил. При этом – не попасть в засаду и не принести её у себя на хвосте.
- Задача понятная, всем? Тогда , порядок работы – следующий. Машина стоит в луже , заполнена водой наполовину. Лужа большая и глубокая, лазить по ней смысла нет, все промокнем и не обсушимся. Мехвод говорит, что все люки, кроме переднего, мехводского и командирского – заблокированны изнутри, десантные двери – тоже. Сам он пошевелиться не может. Нырять и ползти в передние люки наощупь – бесполезно. Поэтому – будем осушать лужу. Прокопаем канаву перпендикулярно луже , вниз по склону, вода сольётся. Там небольшое расстояние, метровдвенадцать, под уклон. Глубина – от полуметра до метра, с увеличением.
Я шумно втянул в себя воздух. Голова заболела изо всех сил.
- Замок – в темноте Андрюха повернулся ко мне – сколько у нас малых сапёрных лопаток?
- Три – имущество группы я знал наизусть.
- По три человека копаем канаву, пока лужа не вытечет вся. Куда копать - я покажу. От копания освобождается - Андрюха сделал красивую театральную паузу – снайпер и связист.
- Я, есть, - дважды негромко отозвалась темнота.
- Викторыч – начинай. Ты же, вроде как, до армии экскаваторщиком был? – я коротко угукнул, со щемящей в груди тоской вспомнив довоенную пролетарскую юность профессионального землекопа.
- Вот, давай, размечай, показывай каждому его кусок канавы, и - вперед. Гриня, давай связь. Любой ценой. Хоть с кем, хоть с аэропортом Оренбурга. Понял? Надо – лезь на дерево, иди в гору, разматывай антену, делай что хочешь. Давай связь. Иначе – будешь изображать гонца с пакетом.
Гриня обреченно засопел носом и погрузился в карманы военно-связистской разгрузки, в надежде найти там что-то очень важное и недостающее для бесперебойной армейской связи.
- Пикин, бери ночник, ходи по периметру нашего расположения и наблюдай, задача – обнаружить духов раньше, чем они нас, понял? Обнаружишь – открывай огонь и начинай уходить на юго-восток, в гору, я присоединюсь и будем с тобой, вдвоём, уводить их от основной группы, побегаем по лесу.
- Есть – Коля был по алтайски немногословен.
- Вперед. Трое копают час, потом их меняют следующие, и так – пока не вытащим этого человека-амфибию. Курть только некопающим, не разговаривать, в случае начала боя – боевой порядок – обычный. Огонь не открывать до опасного приближения противника, действовать по обстановке.
Я положительно оценил полководчески-мелиоративную идею Евгенича. Ничего другого в такой ситуации придумать было, просто, невозможно. Другое дело – как это всё предстояло выполнить? В полной, кромешной тьме, без малейшего лучика света, тремя малыми сапёрными лопатками перекинуть огромное количество раскисшей глинистой грязи вперемешку с камнями и корнями деревьев, наощупь – задача была невыполнимой. Впрочем, как и большинство предыдущих полученных мною и группой, задач.
Но, с другой стороны – сейчас там, в ледяной, железной коробке замерзал солдат. Наш солдат, российский, из нашей же армии. Пусть и не очень толковый, но тёплый и живой, ценная боевая единица, защитник Родины, у которого была мама, а возможно даже – и папа. Которые, очень ждали своего сына домой. А наша группа теперь, в качестве той Родины не могла никак перерезать эту мечту родителей и самого солдата, это было бы верхом вселенской несправедливости и полным предательством. Теперь все, даже чеченцы окрестных сёл, знали, что он был жив и с ним разговаривали и сказать, что мы ушли, потому что мехвод был мёртвым – не получится. С третьей стороны – у нас было очень мало времени до тех пор, пока за нас не возьмутся всерьёз лихие люди из лихого леса и не начнут делать из нас , нафаршированную свинцом, шаурму.
Мы начали копать. Точнее – пытаться копать раскисшую глину вперемешку с камнями разных размеров и видов, обильно перевитую всевозможных сортов корнями деревьев и кустарников.
Я помню только первые три копка лопаткой. После них всё вокруг слилось в один тёмно-грязный, холодный и упругий комок с , изредко, проскакивающими из глаз искрами.
Руки заныли , минут через пять. Не то, что бы я был слабаком, но…
Наверно, организм заранее отреагировал на те каторжные мучения, которым я решил себя подвергнуть и заявил о своих намерениях с самого начала. Первая мозоль на моей руке лопнула, когда я глянул на светящийся циферблат своих командирских «Восточных» через тридцать минут. Я лизнул ее, сжал нижнюю губу зубами и загрызся дальше, в проклинаемый неподдатливый грунт горы. Камни, из которых больше, чем наполовину состояла почва, можно было вытаскивать руками, это давало некоторую передышку, но очень мешало тем, что руки покрывались толстым и липким слоем глинистой грязи, которая растиралась и размазывалась по черенку лопатки и усилия рук пропадали попусту, увеличивая, однако, силу трения грязного черенка об ладони. Горка на коленях моментально промокла и ледяными иглами ехидно напоминала о предстоящих в недалёком будущем, ревматизмах и артритах. Спина же – наоборот, разгорячённо-мокрая со страхом ожидала прекращения монотонных движений, чтобы тут же отозваться нечеловеческой усталостью мышц и предстоящим, опять же, впоследствии, радикулитом и спанделёзом.
Я копал уже на автомате, совершенно, машинально вонзая небольшое , острое лезвие вперед перед собой и слыша сбоку такое же хеканье, уханье, пощёлкивание лезвия о камешки и горячий шёпот жестокого мата, которым щедро покрывал всё пришедшее ему на ум, копающий рядом со мной, боец.
- Давай поменяю, замок – кто-то тронул меня за плечо.
- Га? – я очнулся и попытался увидеть перед собой , хоть что-нибудь.
- Ты кто?
- Лопату давай, иди кури, я Коваль Денис – в голосе чуствовалось сострадание и тоска.
- Помочь?
- А, не, давай, копай. Видишь – палка лежит вдоль, пощупай. Нашёл?
- Ага.
- Вот, вдоль неё и рой, глубина – лопатка целиком, можно глубже. Чем глубже – тем быстрее вода уйдёт. Давай – я, пошатываясь и приглядываясь к разноцветным точкам, обильно пляшущим перед глазами, выпрямился. В голове зашумело и загудело. Глотнув из фляжки ледянного чая, я тупо и бессмысленно привалился к ближайшему дереву и простоял так, обняв толстую ветку, до следующей замены.
Других заходов за лопатку я уже не помню. Всё было, как в бреду, в какой-то кошмарной и очень болезненной полуреальности. По моему, я копал, будучи без сознания. Кто-то подводил меня и вручал лопатку, сжав мои кисти рук, словно, не желающей брать букет цветов , женщине. Кто-то заботливо помогал подняться и вставлял в рот дымящуюся сигарету. Кто-то тыкал в зубы ледяным горлышком фляжки и приговаривал: «пей, давай».
Очнулся я боле-менее, когда в очередной раз с ненавистью ткнув перед собой лопаткой, я , вместо привичного «чвак» , услышал новый звук – «хлюп». Ткнул ещё раз – «хлюп», но уже помягче вошла лопатка. Потом я услышал еле-еле звучащее журчание. Я чуть не заплакал от счастья.
По канаве пошла вода. По крайней мере, я это слышал.
К тому времени за горой начала всходить луна и предметы вокруг, наконец-то, снова начали получать очертания. Глаза радовались, снова принимая крохотные признаки света и ошалело бегая по кругу.
Было пять часов тридцать две минуты, утра, двадцать третьего февраля две тысячи первого года.
Я стоял, привалившись боком к дереву и со страхом думал, что впереди предстоит ещё самое интересное и энергозатратное мероприятие – возвращение нас в лагерь. Ведь, по статистике (которая передавалсь, лишь, в устном её варианте, но не подлежала ни малейшему сомнению) бОльшая часть неудачных боестолкновений разведгрупп с боевиками – происходит, именно, на отходе, на возвращении, когда уже видны очертания своих окопов и слышится еле различимый запах дыма родных печек и костров.
Через некоторое время из ямы, бывшей совсем недавно лужей, послышалось копошение и сдавленный шепотом, мат. Что-то в этой чёртовой яме падало, легонько лязгало, постукивало, волоклось и шуршало – я стоял в оцепенении, опираясь на свой пулемёт и не в силах , даже, сделать шаг вперед или просто поднять руку. Мне было наплевать на всё и на всех, единственной моей заботой были собственные ладони с съехавшей кожей, плотно покрытые зашлифованной глинистой грязью. Они нестерпимо болели.
Наконец, из ямы показались три бесформенные фигуры, волоком, под мышки, тащущие четвертую – спасённого из железного плена, мехвода.
Луна уже полностью вылезла из-за гор, большая и красивая, и видимость тоже была – лучше и не надо. Но Андрюха, всё же, включил небольшой , командирский фонарик и навел микроскопический луч света на лицо мехвода.
- Без сознания, но живой – резюмировал Андрюха – давай, Викторыч, доставай энзэ, лекарство, будем спасоперацию проводить с реанимацией.
Я кое как добрёл до своего , лежащего на ветках придорожного кустарника, рюкзака. Порывшись в его мягких недрах, я выудил обычную армейскую флягу в зеленом чехле. Открутив крышку, вдохнул жгучий, густой аромат и попробовал содержимое, плотно прижав язык к горловине фляжки. Защипало и шибануло в нос медицински-хмельным, запретным и таким необходимым для бодрости, запахом. Я вернулся к лежащему на мокрой плащ-палатке мехводу.
- Лечи – съюморил Андрюха – только не переборщи, он еще с нами идти должен.
Я влил в разжатый рот мехвода несколько капель. Мехвод закашлялся и открыл широко глаза на серо-желтом от лунного света лице.
- Здравствуй, я – дядя доктор. Добрый доктор Айболит. Я – под деревом сидит – остатки моего сознания пытались шутить и не отправиться в очередное путешествие по тёмным мирам до окончания процесса лечения.
- Минздрав рекомендует, несколько глотков , исключительно – для здоровья – я коварно опрокинул горлышко фляжки в наивно открытый солдатский рот.
Мехвод на рефлексе мощно сглотнул. У него резко свело дыхание и вытаращились глаза, никак не ожидавшие такого эффекта. Он повёл головой в сторону, с шумом втянул в себя воздух, помолчал и вдруг, широко улыбнулся, обнажив два ряда желтых, давно нечищеных зубов, и прошипел сдавленно:
- А покурить дадите?
Я , быстро зажав ему нос, влил для страховки еще добрый глоток чистейшего медицинского спирта в несопротивляющегося мехвода. Он, наконец-то, расслабился и затрясся мелкой дрожью нервного отходняка, которая засвидетелствовала, что больной курс лечения и реабалитации успешно прошёл.
Так же, с шумом выдохнув, мехвод приподнялся на локте, вытянул по наполеоновски руку в направлении своей, стоящей на боку машине и со счастливой улыбкой на лице произнес:
- Там, ещё мой автомат где-то лежит. Его тоже надо достать, а то меня взводник убъёт.
И вопросительно взглянул на Андрюху. Андрюха заскрежетал зубами и произнес, полуобернувшись через плечо: «Автомат достаньте».
Что было потом?
Потом мы ползали по поляне, собирая своё шмотье – рюкзаки, разбросанные и закиданные комьями глины, спальники, старые ватные советские клубки ваты, обшитые зеленым, прелым авизентом, сырые и непригодные для спанья абсолютно, всякую мелочевку, в виде лопаток, котелков, консервных банок и запасных портянок в запаянных полиэтиленовых пакетах.
Остатки масхалатов, потерявших цвет и смысл посдирали, раскидав по окрестным кустам. Там же раскидали, как смогли , Паши-ротного собранный военный хлам для неудавшейся операции: разбитую укупорку из-под инженерных боеприпасов неведомых мне видов и свойств, бумажную упаковку от патронных пачек, несколько цинков из-под 23-х миллиметровых патронов, крышки от цинков с непонятным шифром всевозможных вариантов и сортов, какие-то футуристического вида зелёные и серые кронштейны и приспособления.
Собравшись кое-как, без завтрака, мокрые насквозь, грязные до невозможной степени описания наша группа выдвинулась медленно идущей цепочкой вверх по склону, куда Андрюха направил нас щедрой и твёрдой командирской рукой (в горах прав тот, кто находится выше). Липкий сверху и , совершенно, мокрый внизу снег был еще по зимнему глубок, и двести метров до поворота на лагерь мы ползли два часа, часто подскальзываясь и съезжая вниз, падая набок и сдирая нокти в тщетной попытке удержаться на пробитой скользкой тропинке. Мехвода тащили по очереди все, так как сам он идти не смог – что было с его ногами, мы определять не стали, полагая уместным быстрейшую его доставку до ближайшей медицины. Он лещал на самодельных группных носилках, точнее – на плащ-палатке с пришитыми по краям ремнями из парашютной ленты, которая врезалась в ладони и делала кисти рук совершенно нечуствительными.

Повернув вдоль по склону, идти стало немного полегче, тем более, что уже полностью рассвело и вскоре из-за гор должно было показаться солнце. До приваала, где по замыслу Андрюхи можно было остановиться и пожевать остатки сухого пайка или даже – аварийного рациона, мы ползли по скалистым сугробам еще три часа.
А что было потом?
А потом – я уже плохо помню. Я брёл на резерве, вскрытом неприкосновенном запасе сил организма, как в давнем фильме про тихие зори и убитых пятерых девчонок, так же, как и герой фильма – старшина Васков, конвоирующий пленных немцев в полубессознательном состоянии. Последнее отчётливое воспоминание – покачивающееся небо – голубое-голубое, мягкий, уплывающий гул двигателя, нестерпимая боль в ладошках с содранной наполовину кожей и сладкий, обволакивающий сон после полученной дозы промедола.
А потом?
Нет, сказки не состоялось, сказок на войне не бывает. Я не очнулся на белой простыне в тыловом госпитале и красивая медсестричка не предложила мне чашку с горячим бульоном.
Была очень простая, будничная и суровая повседневность.
Гриня, совершив какое-то электротехническое радиочудо, сумел на подыхающих батареях «Северка» связаться с какими-то военными в глубине страны, которые , вначале, не хотели общаться с ним в открытом эфире, так как были очень далеки от войны, от Чечни и от всех других проблем, но Гриня-таки смог их убедить направить информацию по линии дальше, не забить болт на нашу беду. Военные оказались сообразительными малыми, возможно – им было, просто, скучно и неведомыми простым людям путями вышли через десятую околицу на наших отрядных связистов, которые умудрились, не возбуждая верховное командование , проинформировать Пашу-ротного о постигшей нас беде.
Паша понял все с полуслова и сразу же организовал поисково-спасательную операцию. Вспомнив о проехавших накануне санях с лесорубами, Паша сложил два-плюс-два.
Он связался с оперативниками из «смежников», у которых проходил службу его друган по училищным временам и в дома чеченцев-лесорубов нагрянули гости дорогие с предложением, от которого нельзя было отказаться - придержать до лучших времен имеющуюся информацию об одинокой бээмпэшке в лесу. Возражений не последовало, так как со времён начала Первой чеченской прошло уже немало времени и «смежники» приобрели грмадный опыт общения с окружающей действительностью.
Получив заверения о том, что у него есть некоторое время, Паша-ротный рванул на всей оставшейся технике на помощь нашей группе, сообразив, что, раз стрельбы не было, то и вероятность её в самом ближайшем будущем, невысока.
Он встретил нас , бредущих по заснеженному лесному склону в паре километров от лагеря. Погрузив мехвода, который, немотря на изрядную проспитрованность, начал терять сознание, на пехотную «мотолыгу», Паша со своим замом отправил транспорт с покалеченными бойцами группы резким рывком в Зандак, где располагалась батальонная тактическая группа мотострелковой бригады и имелся какой-никакой медперсонал.
Нас с Андрюхой Паша никуда отправлять не стал, справедливо решив, что попав в теплые и добрые руки военных докторов, мы расслабимся и надолго потеряем военный тонус, так заботливо и методично взращиваемый Пашей в личном составе. Я, находясь в отключке, не почуствовал, как мне промыли ладошки перекисью, разбавленной в солдатском котелке и перебинтовали в два слоя кисти рук. Андрюха вкатил в мою ягодицу дозу какого-то экспериментального тоника, который перед задачей нам было предложено протестировать и составить его описание. Паша разрешил остаткам нашей группы спать не раздеваясь, и мы завалились в своей сырой и дымной палатке, не разжигая толком, костерок и не снимая мокрых ботинок. Это было непрофессионально и нехарактерно для нас с Андрюхой, но ничего поделать мы не могли – сил не было совершенно.
Через два часа обморочного сна Паша прибежал в палатку к нам сам, поднял пинками бойцов и яростным трением наших с Андрюхой лиц, объявив тревогу и сбор, одновременно.
В Зандаке был убит заместитель комбата той самой тактической группы пехоты с тремя контрабасами, какого-то рожна попёршимися двадцать третьего февраля в мятежное чеченское село.
Мы, плохо соображающие и трясущиеся, в волглых ботинках и мокрых горках, трясясь от холода и голода, кое-как покидав нехитрый скарб , закарабкались в ледяные кузова двух КАМЗов, и расселись по заледеневшим лавкам и понеслись решать вопросы, которые кто-то очень умело ставил, но никто не мог на них ответить, кроме нас.
Мы до самой темноты бродили по окрестностям деревни, нашли возле ручья два опустевших недавно блиндажа со всяким хламом, который второпях побросали их обитатели, доложили об этом пехотным начальникам. Нам было приказано убраться из района немедля, и по блиндажам и прилегающей территории леса начала лупить артиллерия и минометы., громко прощаясь с погибшим пехотным замкомбатом.
Шальным околком на излёте Фоке поцарапало щёку, Андрюха прижёг царапину зелёнкой и доложил о Фокином ранении в штаб операции. Оттуда сообщили о предстоящем представлении Фоки к награде за полученное в бою ранение и разрешили нам, наконец-то, эвакуироваться.
Солдаты, стоявшие в оцеплении села, смотрели на нас, выходящих из леса с немым ужасом в глазах, до того мы были не похожи на людей, даже по сравнению с ними - вечно чумазой и голодной пехотой.
А что было потом?
Потом, по возвращению в базовый лагерь отряда, на разборе задачи, Андрюхе объявили неполное служебное соответствие, за нарушение приказа командующего группировкой, халатность и потерю боевой техники. Снять это взыскание Андрюха смог только в следующей командировке, после тяжелого, суточного боя под Белгатоем, с двумя погибшими и кучей раненых с нашей стороны.
Мехвод был награждён медалью Жукова, мы столкнулись с ним в Моздоке, когда ожидали борт до дома. Медаль висела у него на груди, прямо на кармане бушлата. Нас мехвод не узнал, или – сделал вид, что не узнал.
Меня не наказали и не наградили никак.
Солдат группы представляли к медалям, Андрюха с Пашей-ротным исписали пачку бумаги, описывая реальные и мнимые заслуги и подвиги бойцов группы, но все наградные вернулись назад со стандартной формулировкой «нет оснований».
Личный состав группы собрался вместе, лишь через две недели – у двоих обнаружилась ангина, сломаный палец и ожог - всё это, однако, было не поводом для окончания нашей, персональной войны. Паша-ротный в качестве награды направил нашу группу на ВПШГ – воздушную поисково-штурмовую группу – высший вид поощрения для спецназа на Кавказе, покатушки-пострелушки на вертолёте, лихая пальба с неба и никакой ходьбы, ежедневный обед и сон в лагере, а не в мокром мартовском снегу. Это было единственное, что Паша смог для нас сделать.
Фока после дембеля попал таки, в места своей юношеской мечты, пырнув в пьяной разборке кого-то ножом в иркутском кабаке.
Коля Пикин стал профессиональным алтайским охотником.
Ильич потерялся в московских жизненных реалиях, никак не обозначая себя в медиа- или ином пространстве.
Паша-ротный попал туда, где ему и ему подобным было самое место изначально – во вновь созданную структуру специальных военных головорезов, где его очень по достоиству оценили и предоставили, наконец-то, более широкие возможности и полномочия.
Мою жену уволили с работы за то, что она плюнула начальнице в лицо, когда та заявила, что жена отправила меня в Чечню заработать ей на шубу. Год она сидела дома, в маленьком городке все всё знали и брать на работу скандалистку-жену военного никто не хотел.
Через пятнадцать лет я узнал, что, оказывается, это были «тучные двухтысячные», когда на всю страну бурным потоком лились деньги и было всеобщее благоденствие.
Двадцать третьего февраля, каждый год, у меня сильно болит голова. Не помогают ни таблетки, ни водка в любых количествах, ни какие другие рецепты и советы. Доктора не находят у меня никаких проблем и советуют съездить в лес, например, подышать свежим воздухом. Но свежий лесной воздух я активно не люблю, он мне никак не помогает, а - наоборот, будит неприятные и ненужные воспоминания.
Почему, именно, двадцать третьего – я не знаю, это длится, уже, семнадцать лет. Не двадцать четвертого – двадцать третьего.