Category: путешествия

Заглавный пост

2
Это я.
Древняя, покрытая пылью и глиной бээмпэшка, чихнув, заглохла, слегка качнувшись. Из люка выглянуло копченое лицо мехвода в обрамлении потерявшего всякий цвет шлемофона, и поблескивая зубами произнесло: "приехали" с длинным и замысловатым матерком в придачу.
Я спрыгнул с "брони" и в этот момент Вован, который был очень неплохим фтографом и пользовался не китайскими мыльницами, как все мы, а какой-то замудреной зеркалкой скомадовал - "Санёк, улыбочку. Фото на память!" Улыбаться не хотелось. Не хотелось вобще ничего - ни есть, ни пить, ни спать. Сил осталось только на то, чтобы изобразить некое подобие улыбки, да молча кивнуть, давай, мол, Вован, фотай меня, если тебе это зачем-нибудь надо.

Я родился в Советском Союзе. В 91 году, узнав о ликвидации СССР равнодушно  пожал плечами. Проблем хватало иных. За это равнодушие пришлось потом платить, и очень дорого, и очень долго. Теперь моя Родина называется Россия. Второй раз я ошибаться не буду.

В блоге запрещено все то, что запрещается законами РФ и правилами ЖЖ. Остальное  - на мое усмотрение.

23 февраля (часть третья)

     Грациозным покачиванием и злодейским завыванием старинного курганского движкка наше бравое войско вкатилось по старой лесовозной дороге в утренний зимний чеченский лес. Пел мотор и компания наша спешила навстречу новым приключениям – так могла начинаться какая-нибудь веселая история про друзей путешественников. Но для меня веселого было совершенно немного.
    Я ехал и размышлял о сложившейся обстановке на нашем микроскопическом театре военных действий, о том, что ботинки до конца командировки не додюжат, а презренные тыловики жадны и злопамятны. О том, что в этом году мы с войной врядли закончим и о том, что спина уже как то предательски начинает поднывать, иной раз, на погоду.
    В голове странным образом умещались и прекрасно фунционировали одновременно предельно конкретные и точные образы окружающей местности, анализ обстановки, наличие мест для укрытия и ведения огня, потенциальные места для засады и размышления о несправедливости войныи общего устройства мира.
    О необходимости ограждения мятежной республики километрами колючки и сбросом в ее центр термоядерных бомб, числом поболее. Часть бомб надо было оставить для центра Москвы, это было одним из условий всеобщего блага. Так же,  хотелось курить или, на худой конец, получить подарок от своего, существующего где-то, ангела в виде пачки сигарет с фильтром, желательно – импортного производства.
Через тонкий синтетический «поджопник» ощущалась неприятная мелкая дрожь и вибрация, словно бээмпэшка чуствовала, что эта война для нее, уж, точно – будет последней. И заранее тренировалась в предсмертных судорогах.
   Я сидел сзади башни, по центру, озирая внимательным «спецназовским» взглядом пролетающие мимо густые кусты и , покрытые липким февральским снегом, деревья. Большого проку от этого не было,и  если бы мы наехали на фугас или снаряд, коих здесь было преогромное количество, мои погляделки никак никому и никак бы не помогли. Если бы нас решили засадить, то есть, мы попали бы в духовскую засаду, то превое, что случилось бы при этом – пара мерзко шипящих и свистящих реактивных гранат в оба борта бээмпэшки, пришлось бы  прыгать, куда получится и если получится. Затем – море, нет – океан смертельных и убойных стрел-очередей из самого разнообразного ассортимента российской и советской стрелковки. И – минимум шансов на продолжение функционирования, посмертный орден и, далее – как в песне: «..и будет карточка пылиться на полке пожелтевших книг…»
Но я все равно, по привычке, вел в уме несложный текст: «каменная гряда, дальность – двести, протяженность пятьдесят, завал из деревьев, юго-восток, триста, протяженность пятьдесят, кустарник у дороги, видимость пять-семь, протяженность сто….» Привычка – она великая штука.
   Слева от меня, ближе к инжектору, напоминающему мини-филиал Ада и извергающему черную копоть и жуткий звук, полулежа расположился Ильич, головной (или, как его еще называют – «легкий») пулеметчик. Очень своеобразная личность. Во-первых, он был москвич. Это само по себе было необычно для нашей структуры, комплектуемой , в подавляющей массе сибирской, малообразованной, но здоровой гопотой. Во-вторых, он попал в армию с пятого курса МГУ. По крайней мере, я читал это лично сам, в его  личном деле, когда в штат группы попал сей удивительный субъект. «Философский факультет московского государственного университета». Если бы у него в личном деле  было написано «марсианин», я удивлялся бы куда менее. Андрюха, же, отреагировал куда как проще:
 - Смотри, замок, чтобы этот философ  пулемет не развернул в какую – нибудь, другую сторону, куда ему его московские тараканы подскажут.
  Но, пока что, к Ильичу, или – сержанту Ильину, как правильно – никаких вопросов и претензий не было. Стрелял он как заместитель Бога по пулеметному делу, наставление по своему оружию, а так же все остальные наставления по стрелковому хозяйству группы  знал, возможно даже – лучше меня. Оружие всегда у него было чистым и смазанным, патроны – аккуратно протертыми и уложенными по уму,  одежда – тоже, всегда была максимально возможно чистой и зашитой. Рюкзак от таскал претяжеленный, никогда не ныл и не плакался на тяжелую судьбинушку, теплых мест не искал, с едой обращался умело и бережно.  С пацанами держался ровней, о своем московском происхождении отзывался с иронией и мне, повидавшему многое в армии, этот москвич-философ-чей-то-сынок вполне нравился и устраивал на текущий момент времени.
   Справа от Ильича сидел на каком-то брезентовом бээмпэшном комке развалился наш снайпер, алтаец Коля Пикин. «Весло» (или - винтовка СВД на военном жаргоне) в его руках казалась живой, некоей Валькирией в стрелковом варианте, кровожадно вынюхивающей и высматривающей добычу по всем ыслимым направлениям. Коля – а так его называли с карантина и до сего дня всей его почти уже двухгодичной службы – тоже был не от мира сего. Похож он был на небольшого, но очень крепкого и свирепого алтайского божка, который покровительствет охотникам и потенциальным снайперам в тех краях. Выточенное, словно из алтайского кедра лицо, глаза, с самого рождения прицелившиеся во всех мнимых и потенциальных врагов и во все стороны, руки, которые переставали шевелиться, как только был нужен точный выстрел и похожие на автобусные поручни, кривые, но сверхвыносливые ноги со ступней тридцать девятого проблемного размера. За всю командировку Коля произнес, едва ли, с десяток слов. Когда я в начале командировки посоветовал ему прилепить на приклад эсвэдэшки таблицу превышения, необходимую для снайперских расчетов, Коля взглянул на меня так, что я почуствовал себя ростовой мишенью номер восемь, утром , в понедельник на войсковом стрельбище. Но это была война и игры в гляделки тут не проходили, поэтому я предупредил Николая:
 - Смотри, промахнешься, когда надо будет попасть – башку сломаю. И шомпол в зад засуну. И домой отцу напишу.
   На что Коля согласно кивнул. И диспут о точной стрельбе на этом завершился. Коля промахиваться не умел. Ноги промачивать – тоже. Костер Коля мог развести, вероятно, даже силой мысли, в любую погоду и без сухих дров. Ножом он владел, как восточный факир, причем, нож он добыл сам, повергнув меня в изумление сообщением, что, дескать, ему на войну родственники этот нож передали. Каким это было сделано образом – я не представлял, но нож у него был действительно – знатный. С костянной рукояткой, острый, как опасная бритва, в кожано-деревянных ножнах, с одинаковой легкостью вспарывающий консервные банки и горло убитой на прошлом выходе козы.
Из-за Колиной головы покачивалась антена нашего группного «плеера десантников» - радиостанции с гордым именем эр-сто-пятьдесят-девять-с –приставкой-историк, которая, в свою очередь, была навьючена на бедолагу связиста, иркутского здоровячка Гриню.
        Броня завывала и качалась во все стороны, дорога становилась все менее наезженой, а все более – разбитой. Мехвод постепенно переходил на более низкие передачи, движение наше замедлялось, а риск стать красивой и героической приманкой – увеличивался.
       Наконец, мы встали. Я посмотрел вперед , за спины бойцов – что за нужда становиться посреди дороги большой и шумной мишенью?
Андрюха, задрав ухо шлемофона мехвода, что-то яростно, вполголоса, ему втолковывал, одновременно делая , едва заметные движения кистю правой руки: дескать, сначала – направо, потом – налево, потом – куда глаза глядят.
      Я оценил обстановку. В этом месте дорога раздваивалась, одна ветка – что поразбитее и погрязнее – уходила влево, вниз, и выглядела невозможной для безпроблемного проезда. Вторая – начинала подниматься по склону вверз, но, по крайней мере, более напоминала дорогу, пригодную для дальнейшей езды. Я пожал плечами. Куда тут не поедь – все равно, все дороги ведут в одно место – в большую и вонючую задницу. А, в какой точке карты эта задница, конкретно – какая, к лешему, разница. По мне – так я здесь бы и остановился, выполнил бы Пашину странную задачу, и вернулся бы с чистейшей душой и спокойнейшей совестью – гори оно все синим огнем и война все спишет.
      Но Андрюха думал иначе. Хлопнув по плечу мехвода, он обернувшись ко мне, показал большой и не очень чистый палец, что должно было обозначать – «все  идет, просто, здорово, погода – отличная, задача – легкая, дорога – длинная, мы едем-едем-едем, в далекие края, хорошие соеди, счастливые друзья. Вобщем, он был полон оптимизма и задора. А что ему еще оставалось?
    Бээмпэ рявкнула, словно, получив шпорами в самую сердцевину, качнулась, и потянула правее и вверх. Я посмотрел назад, где феерическим фонтаном вылетали комья грязи из-под натруженных гусениц, посмотрел по старинной армейской привычке на часы, отметив время, и снова занялся любимым делом – размышлениями о бренности всего сущего и об отсутствии справедливости в мироустройстве.
     Броня потихоньку кренилась, но продолжала уверенно карабкаться, проявляя недюжинную волю и тактическое умение преодолевать дорожные невзгоды. Придорожные кусты становились все гуще и тянули свои бело-зеленые лапы все ближе. Несколько раз на меня упали снежные плевки – комки с потревоженных вершин колючего чеченского кустарника.
Вид справа, слева и сзади стал абсолютно непривлекателен и уныл, просматривалась обстановка, не более, чем на десяток метров от обоих обочин. Это нравилось мне все меньше и меньше и я уже начал тянуться к Андрюхиному плечу, чтобы похлопать по нему и выразить свои сомнения в далнейшем движении без предварительной разведки маршрута, как вдруг, броня, словно, живая, резко  подпрыгнула и начала валиться на меня. Я с иумлением увидел перед собой какую-то зелено-грязную деталь корпуса, потом что-то твердое и тупое, как пишут в милицейских протоколах, проехало по моему лицу, и закончилось все это безобразие мощным снопом искр, белым фонтаном полетевшим из моих глаз. Звуков не было никаких, поэтому, в полнейшей тишине я подумал – Вот, же, ж…
     Потом настала ночь.

23 февраля (хроники прошедшего времени)

Часть первая.

   Задача была простой. Прожить еще один день. Один короткий февральской зимы день начала нового века новой России, и остаться при этом живым. По возможности – здоровым.
Начинался день не очень здорово. Утром Паша-ротный вызвал меня и Андрюху к себе в палатку. Вообще-то, это было не по правилам. Накануне, ночью, мы спустились с горы, точнее – безымянной отметки 998,7, по которой бродили и ползали на карачках пять суток, практически, без сна и отдыха, разыскивая, якобы, замеченную пролетавшими в этом районе днем ранее, вертолётчиками, пещеру. На гору спустился густейший туман, пещеру мы так и не нашли, время, отведенное для поиска, закончилось. Спустившись за полночь, кое как пожевав осточертевшего сухпая и даже не разуваясь, наша группа приступила к отдыху – точнее – завалилась спать, определив охрану и боевой расчет. И у нас были все основания полагать, что эта ночь, по крайней мере, и еще следующие пол дня – наши. В смысле -  можно будет разуться (потом когда-нибудь) и хоть немного поспать в тепловатой и дымной сырости палатки. Но - хочешь насмешить Бога – расскажи ему о своих планах. Так говорил Андрюха, а он был очень умным мужиком. Впрочем – обо всем по порядку.
   Сквозь дрёму полусна я услышал характерное чваканье шагов человека, идущего по снегогрязи – удивительнейшему чеченскому состоянию почвы -  неторопливых и спокойных, а это значит – не тревога, не срочно и подпрыгивать не нужно. А что нужно человеку ни свет, ни заря от нас? Что-нибудь, да нужно, просто так здесь человеки не ходят по утрам. Да, кстати, уже день или еще утро?  А какая теперь нахрен, разница?
    «Стой, три» - «Два» - обмен верификационными грамотами между нашим стражем-дневальным и прибывшим гонцом произошел мгновенно. «Чё?» - предельно лаконичный вопрос пришедшему. «Паша-ротный командира и замка вызывает» - не менее лаконичный и информационный ответ. Коротко и, по существу.  Рядом вздохнул Андрюха: «Скажи – идём уже».  И, далее – тяжкое кряхтение, сопение, ворочанье, бубнение про сырые ботинки, шуршание, позвякивание оружейного металла и тягучее нежелание выносить свое бренное туловище за пределы палатки, в синюю и сырую полутьму февральского рассвета. «Пошли, Викторыч» - с фатализмом обреченного гладиатора произносит Андрюха, безошибочно определяя момент, когда я собран и готов к движению.
     Забыл представиться и дать расклад – кто тут и что тут. Я – Викторович (отчество) - немолодой и потертый жизнью прапорщик российской армии восемнадцати неполных календарей и тридцати восьми неполных лет. Служил я на тот момент в одной из частей армейского спецназа, в должности заместителя командира разведгруппы специального назначения. В момент описываемых событий я находился в очередной командировке, на Северном Кавказе, где набрала полные обороты Вторая чеченская кампания. Был заместителем у своего группника – командира и моего начальника Андрюхи.  Андрюха – капитан, командир нашей славной пятьсот тридцать первой эргэспээн – разведгруппы спец назначения. Пятнадцатилетний капитан (есть такой термин в армии) – это про него. Когда-то, в прошлой мирной жизни военная судьба Андрюхи решила пойти поперёк борозды. За мнимые и реальные провинности его военная карьера встала в глухую оборону и теперь он отбывал своеобразную ссылку на Кавказ, по образцу Лермонтова и Ко, с невнятной перспективой выправить судьбу, посредством героических подвигов. Низшие чины и командиры очень ценили Андрюхин опыт, которого не имели сами, высокое начальство смотрело на Андрюху равнодушно.
     Все трудные и ответственные военные задачи складывались на Андрюхин офицерский горб с постоянством и регулярностью, от которой другой сбежал бы на гражданку под любым предлогом или запил бы беспробудно. Но Андрюха имел уже носорожью шкуру и безразмерной величины терпение, помноженное на огромный боевой опыт и недюжинную физическую силу, плюс- отсутствие семьи и крепкого «тыла» это помогало ему, как и положено, стойко переносить все тяготы и лишения воинской службы.
      Группа наша в тот момент выполняла боевые задачи по поиску бандформирований в юго-восточной части Ножай-Юртовского района Чечни, в составе сводного отряда из шести групп армейского спецназа и приданного подразделения пехоты – минометчиков с двумя «трубами», двух БМП с отделениями пехоты. Командовал всем этим образованием наш командир роты – «Паша-ротный», как его за глаза звали все – от солдат до комбата.
      Паша-ротный хлебнул полным стаканом, практически, сразу же после лейтенантского выпускного. В декабре 94-го юного лейтенанта уже дважды контузило и один раз поцарапало, когда его группа в составе сводного отряда спецназа пытался прорваться к грозненскому железнодорожному вокзалу и вывести оттуда командира погибающей сто тридцать первой Майкопской бригады. Потом были и горно-лесистая местность, и все те, известные впоследствии названия селений и ущелий Чечни, через которые Паша прошел и где воевал. Нюхнув человечины и почувствовав вкус крови, Паша превратился в этакого человека-войну, который жил от командировки до командировки, а в перерывах между ними готовился к этим командировкам. Служить под его началом было тяжело – Паша не признавал компромиссов и готов был водружать очередное Знамя Победы над любым бугорком или развалиной. «Война – работа спецназа» - Пашина любимая поговорка из Трофимовского песенного репертуара, и горе было тому, кто считал иначе. Людей он не любил, солдат считал пушечным мясом, необходимым для достижения полной и окончательной победы над врагами, но боевой опыт, честность и принципиальность, умение вести войну и воевать не числом, а умением, делали Пашу выдающимся полководцем батальонного уровня.
       Совершив несколько замысловатых движений туловищем мы с Андрюхой протиснулись сквозь коряги каркаса из местного кустарника – своеобразной арматуры нашей группной палатки и вывалились на свет божий.  Дневальный посмотрел на нас с немым сожалением, как смотрят на человека, открывшего дверь в стоматологический кабинет.
«Остаешься за старшего, народ пусть пока спит» – вполоборота головы сказал дневальному Андрюха. Дневальный и пулемет в его руках синхронно кивнули.
Мы молча потащили ноги через глинистую жижу, обильно перемешанную снегом к палатке ротного. Небо из темно-синего уже превратилось в сине-голубое. Это означало, что с закрытыми глазами мы находились в палатке часов пять – небывалая роскошь по военным временам!  Справа, у края дороги тёмно-зеленым корпусом с тонким хоботом 30 миллиметрового орудия маячила «бэха» прикрытия. Командирский люк был приоткрыт и оттуда поднимался табачный дымок. За кормой бэхи боец в неопределенного цвета бушлате и каске, в которую намертво вросла зимняя солдатская шапка, грел на спиртовом таганке банку с вкусно пахнущей тушенкой.
Слева, между двумя «мотолыгами» находилась палатка ротного. Там же стояли две «трубы» - 120 миллиметровых миномета, обложенные с трех сторон ящиками с минами. Достаточно было одного выстрела из РПГ, чтобы весь наш импровизированный лагерь моментально переместился бы в какое-нибудь Чистилище, или даже – в Ад, но все делали вид, что так и должно быть.
       В воздухе стоял туман (или облака – хрен их разберет), пахло дизелем и холодным оружейным железом, дымом разгоравшегося костерка, тушенкой, сгоревшим порохом из минометных стволов, незнакомыми запахами чужого леса.
Возле палатки нас привычно окликнул часовой - «Стой, три», «Два» - меланхолично отвечаю я. Часовой прекрасно видит, что идут свои, но за не спрошенный хоть у кого пароль ему очень серьезно может достаться от Паши-ротного. У меня плохая память на числа, я не всегда запоминаю назначенный на сутки пароль и переживаю, что когда-нибудь меня пристрелит ночью особо бдительный часовой.
     «Разрешите?» - Андрюха формален, но напорист, как бык – последний звук произносится, когда Андрюха уже полностью находится в палатке Паши ротного. Я протискиваюсь молча.
- Конечно же, Андрей Евгеньевич, заходи.
Мне Паша просто кивнул. По его мнению, я еще не достиг того уровня боевого мастерства, который позволяет считать меня ценной боевой единицей, а значит – приветствовать меня вслух.
- Чай будете? – Паша суров, но справедлив. В огромном, медном трофейном чайнике кипящая темно-коричневая субстанция, кружки не по-армейски чисты, сахар – от души в банке из-под гранатных запалов, сгущенка – открыта банка (а не тюбики из сухпайка), как и положено толковому командиру, Паша хлебосолен и богат.
       Сам он восседал на камазовской сидушке, которую возил с собой (при наличии техники, разумеется) на все задачи, вместе с чайником. Справа от него, на гвозде, висел новенький акээм, ухоженный и лощеный, приведенный к точному бою, оснащенный оптикой и, видимо, бывшим, лучшим автоматом всех окрестностей, на тот момент времени.
Под автоматом, на импровизированном стеллаже из минного ящика лежали в строгом и идеальном армейском порядке: - разгрузка («сплавовская», сшитая по индивидуальному заказу за большие деньги), бинокль двенадцатикратный, бинокль ночной БН-3, радиостанция «Арахис», какой-то супер-мега-компас, неизвестной страны происхождения, навигатор «Гармин» (один-единственный на весь наш отдельный отряд спецназа). Нож и кобура с пистолетом находились на Паше неснимаемо, круглосуточно и повсеместно.
В углу похрапывал Пашин зам, капитан Егоров, бдящий всю прошедшую ночь. В другом углу поклевывал носом связист, со съехавшими на лицо, шипящими наушниками. Иногда он вздрагивал, открывал красные глаза, и вялым движением, зажимая клавишу тангенты, произносил: - «Изба», «Изба», я – «Бросок-11», как меня принимаешь, прием?
Произнеся необходимую фразу, связист снова закрывал глаза.
       В палатке было тепло от небольшой, раскаленной до красного свечения печки. Мы с Андрюхой налили по кружке крепчайшего, ароматного чаю, в который щедрою рукой определили по нескольку гигантских порций халявной командирской сгущенки, придвинули к себе по пачке сухпаечных галет, сделали по обжигающему глотку и, хлопая сонными глазами, вопросительно уставились на Пашу.
- Может, фаршику колбасного открыть, парни? Есть в закромах еще гражданские варианты, не стесняйтесь – Паша – сама вежливость и обаяние. Колбасный фарш просто так, без причины не открывают.
- Да, не, Паш, лучше – поспать бы, часов, так семь. Или – восемь. – Андрюха дипломатии не приемлет.
- Или – говори, что там такого случилось.
       Паша понял, что вступление окончено и можно переходить к делу. Коротким и точным движением он достал из-за пазухи свернутую и упакованную в полиэтилен карту, в два движения освободил ящик-стол, и расстелил на нем карту района.
- Так вот, пацаны. Сейчас поедите в лес.
Паша взял паузу. Посмотрел в угол на связиста. Потом - на лежащую перед собой карту.
- Необходимо прокатиться (Паша подчеркнул это важное для спецназа слово) в район старой вырубки. Задача – дневная, без ночёвки (вот он, козырь из рукава! Только тот, кто не спал в зимнем лесу пять предыдущих ночей, может оценить такой подарок – боевая задача без ночной засады, с возвращением и сном в ПВД. Да, Паша щедр, необыкновенно).
- Берете группу, двести вторую броню и катитесь вот этой дорогой вот сюда – в район старой вырубки – Пашин острозаточенный карандаш прокладывает, не касаясь поверхности карты наш предстоящий маршрут.
- Там вы изображаете непонятную активность, раскидаете укупорку из-под всяких непонятных инженерных приблуд (я в Ханкале специально у инженеров укупорки всякой редкой набрал, сам даже иной раз не могу припомнить – из-под чего она). Поедите. Пальнете туда-сюда, взорвете, чего полегче. Покопаете пару ямок. В общем – чтобы духи головы поломали – чего это бледнолицым тут надо было, чего они хотят и что задумали.
- А зачем это? – Андрюха смотрит недоверчиво. Таких задач ему за две войны еще не нарезали.
- И в чем подвох?
- Выполняются, одновременно, две задачи – Паша деловит.
- Во первых, на старую вырубку в этот квадрат местные, под видом заготовки дров, завозят продовольствие, которое идет потом в лес духам.  Я предлагал организовать там засаду, но штаб «добро» не дал – Паша чуть скривил губы. Штабных он недолюбливает.
- Поэтому изобразим активность и дадим понять, что мы про их возню знаем и держим под контролем – Андрюха ухмыльнулся. «Под контролем», как же, держим…
- Пока местные наладят новый канал, пока начнут таскать в другое место, и так далее, бандюки будут сидеть на голодном пайке, а то и начнут перемещение, чего нам и надобно.
- А во вторых – пока вы там будете отвлекать народ, пятьсот тридцатая и пятьсот тридцать третья группы проведут доразведку маршрута выдвижения в предстоящий район разведки. Вот здесь – Пашин карандаш описывает небольшой кружок.
- И, это – основная идея, ибо поступила оперативная информация – Паша многозначительно посмотрел на нас – и, возможно, будет хороший результ (для непонятливых – «результ» в ходе поисково-засадных действий ОО СпН – уничтоженные боевики, захваченное оружие, разведанные и подтвержденные места базирования бандгрупп).
 - Так что – давайте, готовность – тридцать – Паша с неудовольствием покосился на наши полные кружки – нет, сорок минут.
Я начал судорожно жевать, запихивая в себя гигантские куски галет, вливая в сухое крошево огромные глотки халявной сгущенки и размачивая это великолепие горячим и крепким чаем.
А все почему? А все потому, что поднимать группу и готовить ее к выполнению задачи – моя прямая обязанность.  Полководцы сейчас займутся стратегией – уточнением задачи, получением программы связи, морщением лбов над глобусом и тэ дэ. Наше же дело малое, но правое – враг будет разбит, победа будет за нами.
Доглотав чай, я выполз из палатки. На улице ничего не изменилось, разве стало еще светлее.
Тяжко вздохнув, и по традиции,  глянув на северо-восток (там мой дом, там семья) я побрел поднимать свою группу  и готовить ее к выполнению БЗ.


РГСпН в ходе выполнения задач жизнеобеспечения. Привет, пацаны...

Экипировка российских горных стрелков

Оригинал взят у twower в Экипировка российских горных стрелков
В 7-й десантно-штурмовой дивизии, которая с недавних пор стала горной, я сфотографировал полный комплект экипировки горного стрелка. Он един для всех горных подразделений Вооруженных Сил России. Данный комплект в полном сборе необходим только специальным альпийским подразделениям, а для линейного пехотного батальона он значительно меньше, например, тот же ледовый молоток не нужен, т.к. пехота выше 2000-3000 метров не подымается.
Если вся одежда российского производства, то снаряжение(лыжи, ледорубы и т.п.) сделаны в Италии и Франции, т.к. в нашей стране горного снаряжения должного качества не производится.
Для удобства тех, кто не разбирается в альпинистском снаряжении, в текст вшиты ссылки, по которым можно прочесть о том или ином оборудовании подробнее.

Костюм демисезонный летний производства ЗАО НПЦ "Униформ-Н"
1.

Collapse )